Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22    23    24    25    26    27    28      



Леонид  АШКИНАЗИ,  Алла  КУЗНЕЦОВА

  СЖАТЫЕ ЖАНРЫ 

     О, сколько света дают ночами
    сливающиеся с темнотой чернила!
    Иосиф Бродский
    
 

Известен жанр – рецензии на несуществующие книги; по-видимому, он изобретен и весьма изобретательно использован Станиславом Лемом. Эти «рецензии» можно считать частным случаем того, что мы предлагаем назвать «сжатыми жанрами». Мы имеем в виду предъявление читателю не «книги в сборе», а какого-то ее элемента или элемента окружающего ее мира, причем без предъявления самого текста, но с явной, к нему, отсылкой. Заметим, что таким определением мы неполиткорректно ставим в центр композиции именно текст – а ведь это может быть подвержено сомнению, например, в течении «визуальная поэзия», где графика не менее важна; но не будем отвлекаться.

Начнем с мира, окружающего несуществующую книгу (проще: «не-книга», «не-текст»). Последствия в нем можно разделить на две группы – последствия в книге (в которой собственно, и заявлено о существовании этой не-книги) и последствия в окружающем мире (см. рисунок). Деление тут, как и всегда, не резкое, переход плавен и размыт, социальное действие вполне может совершаться под действием упоминаемых в книге последствий не-книг или текстов из не-книг – без предъявления собственно текстов. Если говорить о личной судьбе, то мы не знаем, кого и на что подвигла книга, где упоминаются не только сами не-книги – «Трактат о слухах» или не-тексты – некие «доносы», но также их последствия. Вот, для примера, отсылка к не-текстам: «– Отец каждый день доносы переписывает, – продолжала она с тихим отчаянием. – А бумаги, с которых переписывает, все в крови. Ему их в Веселой Башне дают. И зачем ты только меня читать научил? Каждый вечер, каждый вечер... Перепишет пыточную запись – и пьет...».

Что касается социально-политических последствий в окружающем мире, то мы их видим и при этом часто видим и тексты, которые были важны для этих последствий. Примеры: Тора, Библия, Коран, «Манифест», «Атлант пожал плечами». Иногда мы видим последствия, но не видим – по разным причинам – текста. Мы видим людей, отдающих свою жизнь для спасения других людей, и видим – сеющих смерть. Но мы не знаем, что повлияло на тех и этих – а было бы интересно понять, как мог бы выглядеть этот – пока мы его не видим – не-текст. Мы не знаем и того не-текста, прочитав который, многие люди пробудились бы от телевизионного дурмана.

Примеры социальных последствий не-книги, показанных в книге – последствия «Хартии» в меганезийском цикле Александра Розова, последствия не-книги Голдстейна в «1984». Близко к этому лежат последствия психологические, для персонажа – например, в книге Кристофера Приста «Архипелаг Грез» последствия не-книги Молиты Кейн «Утверждение».  Литературные последствия, опять же, можно разделить на две группы – элементы не-книги и, скажем так, реплики.

Элементы самой не-книги можно несколько условно (как показывает опыт «визуальной поэзии») разделить на две группы феноменов. Одна группа феноменов – текстовые, другая – графические. Текстовый – это, например, авторское или не авторское предисловие, внутренняя, то есть вставленная в книгу, рецензия, словарь фантастических терминов, под- и после-текстовые комментарии, цитаты из книг или упоминания книг. Все это может быть в обычной книге, но может это быть и в книге по отношению к не-книге. Пример комментариев к не-книге – Питер Конель «Пути к раю». Упоминания не-книг любили Стругацкие – книга, которую пишет Юрковский в «Стажерах», книги в доме диссидентов на «Обитаемом острове» и вообще много примеров. Любили они и цитаты из не-книг (список см. rusf.ru/abs/ludeni/psevdo.htm), а читатели создали изрядный (больше ста единиц) корпус «сонетов Цурена» – подражаний сонетам Цурена, персонажа мира, в котором «Трудно быть богом», и несколько вариантов отсутствующего в тексте «Марша бойцовых котов», то есть «Парней из преисподней». От некоторых вариантов последнего авторов книги могло бы и стошнить – судя по тому, что один из них с надеждой сказал, что эту молодежь не удастся заставить маршировать в едином строю.

О несуществующих книгах писали многие. Возможно, вершина – тексты Хорхе Луиса Борхеса «Вавилонская библиотека» и «Книга песка». Впрочем, рискнет ли кто-то из метрологов взвешивать и сравнивать? Упомянем также Говарда Лавкрафта и его «Тот же (ibid)».

Иногда цитаты из книг вставляли и в не-книги, вот два примера – Михаил Зощенко в «Мишеле Синягине» использовал строчки Блока, Владимир Высоцкий в «Песенке плагиатора» – Пушкина. Заметим, что вообще в жизни цитаты чаще всего используются пишущими и говорящими для придания авторитетности своим измышлениям, иногда вполне интересным, иногда – бредовым. Особенно много откровенного жульничества этого типа в Интернете, впрочем, там же есть на эту тему милое издевательство.

В речи цитаты использовались и используются для социального опознания. Тут просматривается боковой лаз в социопсихологию и ментальность, но не будем отвлекаться. История многих цитат, в том числе широко известных и постоянно цитируемых, сложна и неоднозначна; многие из них – коллективное творчестве, в котором роль номинального автора или мала, или менее чем мала. Лучший источник по теме – Константин Душенко «История знаменитых цитат».

Информация о не-книгах, имеющаяся в книге, может быть – что вполне естественно – использована самими авторами или, – что иногда естественно, а иногда смахивает на плагиат – другими людьми. Так, Стругацкие использовали свои собственные и уже написанные, и только задуманные произведения как не-книги своего персонажа Сорокина на полях «Хромой судьбы». При этом среди уже написанных были и те, которые авторы надеялись опубликовать, и на публикацию которых надежды не было. А название книги персонажа – «Современные сказки» – корректно и удачно использовали позже издатели. Упоминают свои не написанные на момент написания (кхм…) книги и другие авторы, например, Марина + Сергей Дяченки в «Казни», Леви Тидхар в «Центральной станции».

Другая группа феноменов – графические, то есть обложки и рисунки. Случилось так, что обложки к не-книгам стали весьма популярным жанром, там есть истинные шедевры. Вот несколько примеров, а вообще спросите интернет «несуществующие книги», кликните в «картинки» и наслаждайтесь.

 С другой стороны, в книгах встречаются описания не-картин, вот два примера из Стругацких. «На картине был морской берег, высокая водная даль без горизонта, сумерки и женщина, выходящая из моря. Ветер. Свежо. Женщине холодно. – Хорошая картина, господин ротмистр, – сказал Максим», попав на «Обитаемый остров». «Картина, изображающая подвиг лесопроходца Селивана: Селиван с подъятыми руками на глазах у потрясенных товарищей превращался в прыгающее дерево» («Улитка на склоне»). Естественно, что подобные описания открывают дорогу для творчества последователей. Которого ждут его будущие исследователи…

Близко к нашей теме лежит «Проективный словарь» Михаила Эпштейна, хотя он не к книге. Упоминался в Интернете «грядуще-русский» и «грядуще-русский словарь», тоже, вроде бы, пока не существующий. Вложение в уста персонажа идей, которые лень развивать, а обозначить хочется – нормальная практика, этим даже балуется один из авторов данного текста. Вообще так называемые «вставные новеллы» можно считать одним из приемов реализации сжатости.

Реплики можно разделить на оценивающие и не оценивающие само несуществующее произведение. Оценивающие – это рецензия и отзыв, не оценивающие – комментарий и словарь. Повторим: такой словарь – это разъяснение слов, употребленных автором в не существующей книге; не путать с разъяснением слов, не употребленных автором в существующей книге. Пример таких рецензий – именно тексты Лема, пример таких словарей – Павич «Хазарский словарь» (обе его версии).

Заметим, что граница между оценивающим и не оценивающим, объективным и субъективным плавна – лучше бы говорить о степени объективности и роли оценки. Например, словарь в – правда, существующей – книге «Понедельник начинается в субботу», отчасти является и комментарием, и рецензией; «чем и интересен». Цитируя – тем более, в эпиграфе – мы оцениваем и даже манифестируем оценку. Даже включая то или иное слово в словарь, мы – чуть-чуть, но все-таки – примешиваем свое отношение. А уж расшифровывая… Тут просматривается боковой лаз в социопсихологию и ментальность – некоторые лингвисты пишут, что русскому языку (а значит и российской ментальности) свойственна оценочность. Еще бы – нас веками уверяют, что мы находимся в осажденной крепости, что кругом алчущие и жаждущие, и главное в жизни – оценить опасность и немедленно или подставить шею, или сесть на нее. Желательно с хрустом. И это в самом мягком случае, но не будем отвлекаться.

Еще один вид литературных последствий – сиквелы, приквелы и прочие квилы к несуществующему. Тут мы вступаем на тонкий ледок неоднозначности, ибо любой текст – это приквел к еще не написанным сиквелам на него. И вообще – о мидквелах ни слова, особенно при детях. Тем более, что среди квилов к вполне существующим книгам (особенно повезло Стругацким) встречаются не просто оценивающие, а совершенно помоечные. Некоторые авторы, обиженные тем, что мир не постелил им красную ковровую дорожку от трапа кареты скорой помощи к литературному трону, считают нужным поведать окружающим, что «не так все было, совсем не так». Те, кого автор исходной книги изобразил нормальными честными хорошими людьми, на самом деле – лжецы, растлители и совратители. Дедушка Фрейд вынул бы сигару изо рта и обронил, что эти милые люди подсознательно хотят сами совращать и растлевать, но боятся последствий и ограничиваются литературным совращением и растлением читателей. Есть и две альтернативные гипотезы. Одна – авторов гложет зависть: их книги не перепечатывали на «Эрике» и на АЦПУ «Минска», не давали почитать «на ночь». Тут просматривается боковой лаз в историю и, кажется, футурологию СССР, но не будем отвлекаться. Еще одна гипотеза – это «символическое присвоение», как детское пририсовывание усов Джоконде.

Теперь, когда мы знаем «как», зададим, то есть -ся, вопросом «зачем». Спросите Интернет «как и зачем», кликните в «картинки» и наслаждайтесь – а мы не будем отвлекаться. «Зачем» опять же делится на единственное четное простое число; на феномены автора и феномены читателя.

Что касается автора, то вариантов много. Например, автору захотелось поиздеваться над теми, кто считает себя его собратьями по цеху – над персонами или вообще над популярным стилем. Так не лучший ли вариант – описать в издевательском смысле некую не-книгу, но так, чтобы читателю, минимально находящемуся в теме, все стало ясно. Хороший пример – «путешествие в описываемое будущее» в опять же, «Понедельнике…». Это вариант «от задачи», а вот «от ситуации» – у автора в голове уже сложился и основной текст, и финтифлюшки, но писать большой текст не достигнуто критическое значение произведения времени на желание. А на все остальное и времени нужно меньше, и желание сильнее. Или вообще – основной текст только еще формируется, а замечания, предложения и возражения уже вьются и хлопают крылами, как у Франсиско Гойи. Тогда проще изложить их и ослабить внутреннее творческое напряжение. Наконец, может быть и так – есть необходимость что-то выразить, сформулировать, на что-то намекнуть или указать, но что-то такое, что проще сделать не в основном тексте, а такой вот вставкой. Когда это делается, чтобы не писать слишком часто «с другой стороны» или «вот, кстати». Далее – писатели тоже люди – озорство: заметят читатели или нет?

Важно следующее. Сам этот прием – введения в текст информации о не-книге – позволяет сказать больше и иногда экономнее. Но он не позволяет сделать книгу, скажем так, умнее. Вложенное содержание ограничивается, упрощенно говоря, содержанием автора. Кроме того, увеличивая концентрацию содержания, автор, вообще говоря, делает более трудным чтение, а значит – сужает круг читателей, которые поняли все. При этом общее количество читателей, так сказать, общая популярность, может и не уменьшиться. Книга делается более многоступенчатой. Две лестницы и одна ракета.

Последняя, загадочная ситуация – когда то, что в голове автора, на самом деле формируется, начиная с последствий основного текста. Может быть, автор часть времени двигался по его оси в обратную сторону? Физик – то есть человек, профессионально работающий в названной области – вряд ли станет всерьез обсуждать эту идею; но и спорить с высказавшим ее не станет. В частности, потому, что для физики она не нова. Многие книги, о которых рассказано в произведениях Борхеса, существуют, казалось бы, только в них. Разумеется, это не так – данные книги существуют, как и идея о движении по оси времени в обратную сторону, в мирах их читателей. Они более реальны, чем подавляющее большинство лежащего на прилавках и пытающегося продаться. Любой персонаж Стругацких, который тоже двигался по оси навстречу мне, не стал бы с этим спорить. Казусы, которые в этом случае возникали, анализируются героями «Понедельника…» и многими прилежными читателями.

Интересные казусы бывали и с переводами. Когда, например, переводчик не понимал игры, и отсылка к несуществующему источнику, но с намеком для читателя, переводилась как реальная и без намека. Бывало и наоборот – информация о каком-либо редком издании воспринималась, как информация о не-книге и переводилась вольно, хотя нормальный перевод на русский язык уже существовал. Случались казусы и с картинками – например, в существующей книге волею издателей оказывались несуществующие картинки. В первом издании «Понедельника…» Стругацких имелись иллюстрации, которые критиковались во внутритекстовом комментарии персонажа, Привалова. В некоторых из последующих изданий иллюстрации отсутствовали, а критика присутствовала – получилась книга с не-иллюстрациями.

Для читателя любые элементы не-книг – это повод пофантазировать, приобщиться к творчеству, наконец – просто развлечься. Впрочем, иногда и подумать – так что расширение возможностей есть. И поискать в каталоге библиотеки или интернете вроде бы несуществующую – а вдруг существующую?! – книгу, упомянутую в книге. И вообще, если долго вглядываться в текст, текст начинает вглядываться в вас.

Это-то хорошо известно – скажете вы, – но он вглядывается молча или что-то сообщает? Да, он что-то сообщает, причем это может стать заметно в трех ситуациях, а именно: при перечитывании книги, ибо вы воспринимаете ее по-другому; при чтении других текстов, что менее очевидно; наконец, при обнаружении в себе – непонятно откуда и зачем взявшихся – мыслей.



Комментарии

  Станислав  БЕСКАРАВАЙНЫЙ   ЭСХАТОЛОГИЯ А. ЛАЗАРЧУКА КАК ИНСТРУМЕНТ ПРОГНОЗИРОВАНИЯ КРИЗИСОВ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман