Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22    23    24    25    26    27    28      



Наталья  РЕЗАНОВА

  АНГИАРМ 

Эти неблагодарные люди заставили меня выбрать из восточных сказок забавную сказку о Турандот и сделать из нее представление, в котором хотя и участвуют маски, но они едва заметны и введены только для того, чтобы их поддержать, а фантастическое и чудесное отсутствует совершенно.

Карло Гоцци

 

 

 

 

1761

 

 Видит небо,
 Молва о том, что я жестокосерда,-
 Прямая ложь. Глубоко ненавидя
 Всех вообще мужчин, я защищаюсь,
 Как знаю, как могу, чтоб оградиться
 От тех, кто мне противен. Почему
 Я не могу располагать свободой,
 Которою располагают все?
 Зачем хотите вы, чтоб я была
 Жестокой против воли? Я готова
 Унизиться до просьбы. Откажитесь
 От испытанья, принц. Не искушайте
 Мой дивный дар. Я только им горда.
 Мне даровало небо острый разум
 И прозорливость. Я бы умерла,
 Когда бы здесь, перед лицом Дивана,
 Была посрамлена. Пока не поздно,
 Позвольте мне не задавать загадок;
 Или заранее плачьте над собой.
 «Принцесса Турандот»
 
 
Между 1303 и 1318 г. (год казни автора)
 

У Кайду есть одна дочь по имени Хутулун-Чаха. Он ее любил больше всех детей. Повадки у нее были, как у юношей, она неоднократно ходила в поход и совершала подвиги, пользовалась у отца уважением и была [ему] подмогой. Отец не выдавал ее замуж. Люди подозревали, что у него с дочерью недозволенные отношения. Несколько раз, когда гонцы Кайду приезжали к государю ислама, да увековечит Аллах его царствование, эта девушка посылала привет и дары и передавала: «Я стану твоей женой, за другого замуж не пойду». В последние годы Кайду от стыда и укоров людей выдал ее замуж за некоего Абтакула из [рода] курлас.

 

Кайду умер от раны, а Дува еще страдает от той раны и бессилен вылечиться. В настоящее время на место Кайду посадили его старшего сына, Чапара, однако некоторые из его братьев – Урус и другие сыновья Кайду – не дают [на это] согласия. Сестра их Хутулун-Чаха заодно с ними. Говорят, что между ними поднялась распря.

Рашид ад-Дин, сборник летописей

 

 

1299 г.

 

Здесь описывается сильная и храбрая дочь царя Кайду [Хайду].
 У царя Кайду была дочь; звали ее по-татарски Ангиарм, а по-французски это значит светлая луна. Была она очень сильна; не было в целом царстве ни юноши, ни витязя, кто мог бы ее побороть; побеждала она всех. Отец хотел выдать ее замуж, а она этого не желала, и сказала, что не выйдет замуж, пока не сыщется такой витязь, кто победил бы ее; разрешил ей отец выходить замуж по собственному выбору; обрадовалась царевна этому решению и возвестила по разным странам, что выйдет за того, кто захочет с нею побороться и победит ее. Узнали об этом во многих странах и землях, и много благородных юношей из разных стран приходили попытать счастье, и делалось испытание вот как: приходил царь в главный покой дворца со многими людьми, мужчинами и женщинами, а потом выходила на середину покоя царская дочь, разряженная, в богато расшитом сандальном платье, приходил и юноша в сандальном наряде; и было условлено, коль юноша ее победит, на землю повалит, то возьмет он ее в жены; а коль царская дочь победит витязя, проигрывает он сто коней и отдает их царевне.
 Таким-то образом выиграла царевна более десяти тысяч коней, и не могла она отыскать ни витязя, ни юноши, кто бы мог ее победить. Да и не диво: была она красиво сложена, высокая да плотная, чуть-чуть не великанша.
 Случилось, что в 1280 г. по Р. X. пришел туда сын богатого царя; был он молод и красив. Было и много красивых товарищей, и вел он с собою тысячу прекрасных коней в уплату деве за свою попытку. Как пришел этот царский сын, тут же объявил, что хочет помериться силой с девой. Обрадовался царь Кайду; хотелось ему, чтобы юноша женился на дочери, ибо знал, что тот сын царя...
 И скажу вам, велел царь Кайду сказать дочери тайно, чтобы она поддалась; а дочь отвечала, что ни за что в свете этого не сделает. И что вам сказать? Знайте, собрались в большом покое и царь, и царица, и много мужей и жен; пришли царская дочь и сын царя; такие оба красавца, что диво на них глядеть. Юноша, скажу вам, был и силен, и крепок, не было ему равного по силе.
 Вышли оба на середину покоя, народу было тут много, и заключили между собой договор: коль юноша не победит, так проигрывает ту тысячу коней, что привел с собой. И схватились после того дева с юношей; кто на них ни смотрел, всякий в душе желал, чтобы юноша победил и стал мужем царской дочери; и царь, и царица желали того же. Коротко сказать, схватились они оба; один тянет в одну сторону, другая в другую; но случилось так, что царская дочь победила и бросила юношу на дворцовый пол. Так-то был побежден царевич, и не было никого в целом покое, кто не огорчился бы этим.
 Водил, скажу вам, еще царь Кайду дочь, что царского сына победила, во многие битвы, и во всех схватках не нашлось витязя, кто бы взял над ней верх. Не раз, скажу вам, отправлялась дева ко врагам,силою захватывала витязя и приводила его к своим. Случалось это много раз.
Марко Поло «Книга о разнообразии мира»

 

1306 г., предгорья Алтая

 

– Надо было присоединиться к дяде Урусу, – говорит Берке. – У нас недостает людей, чтоб сразиться с предателем, а если б мы соединились с туменом Урус-хана, было бы в самый раз.

– И сами бы стали предателями, – рассудительно отвечает Шонхор. – Урус-хан защищает исконные владения монголов от Юань. Да, его отослали на границу, чтоб разделить с нами. Но если он уведет войска, Тэмур не замедлит со вторжением.

Женщина, которая едет рядом с юношами, молчит, хотя и прислушивается к разговору. В юности бывала она вспыльчива и, услышав слова младшего, вскричала бы: «Мой ли ты сын? Или рабыни подменили тебя в колыбели?» Теперь она позволяет старшему сыну, успевшему набраться ума, высказаться за себя. Более того, она в чем-то понимает Берке. Ему пятнадцать лет, в прошлом поколении его ровесники уже шли в дальние походы, чтобы проявить себя в великих битвах. А он уже три года сидит в этой глухомани, и все что выпадает на его долю – мелкие стычки с разбойниками, заплутавшими в степи. Бывают, что те, соблазнившись конями и доспехами, нападают, не зная, с кем имеют дело.

А сегодня и разбойников им не повстречалось. Они просто охотились. Ибо Яса гласит: «Когда нет войны, пусть учат сыновей, как гнать диких зверей, чтобы они навыкли к бою, и обрели силу и выносливость и затем бросались на врага как на диких животных, не щадя».

Охота, впрочем, есть насущная необходимость. При ставке держат овец и коров, но их не хватит для пропитанья на весь год. Поэтому с кочевий им подвозят припасы. Но это бывает нечасто – и мало кому открыт сюда путь.

Сейчас, однако, в ставке никто не испытывает недостатка в пище. Стоит ранняя осень, в степи достаточно дичи, и скот, предназначенный к забою, нагулял мясо на летних пастбищах.

Сегодня они настреляли степных дроф, через луку седла Шонхора переброшена косуля, и орел когтивший диких гусей, сидит на руке женщины. Другая бы не удержала его тяжести, но женщина всегда была очень сильна. Даже сейчас, когда ей пошел сорок шестой год и многие ее ровесницы выглядят беззубыми старухами. Наверное, это от частых родов. У нее только двое детей, и этого достаточно.

Шонхор продолжает убеждать брата. А ведь ему здесь, пожалуй, еще труднее. Старшему девятнадцать, и пять лет назад, когда две величайшие армии мира сошлись в бою, он уже сопровождал войско своего деда вместе со вспомогательными частями. Он успел увидеть, как велик мир, а не только слышал об этом. Так что ему, пожалуй, тяжелей здесь, чем брату.

У всех трех всадников большие луки с хорошим запасом стрел, все, как подобает имеют при себе длинные ножи, а сыновья на случай встречи с разбойниками вооружены саблями. Женщина одна здесь в кольчуге поверх халата, у юных кровь играет, им жарко, и они в легких доспехах из кожи, прошитой железными пластинами.

Они собираются вернуться в ставку до ночи, и это им удается. Все ближе склоны Бурхан Халдуна, священной горы, где хоронят владык. В последних отблесках солнца можно разглядеть каменный курган на склоне. Если пастухи и охотники забредут в эти края, они непременно поклонятся кургану – могиле великого Хайду-хана, защитника Еке Монгол улуса, истинной родины народа.

Люди понимающие знают – курган насыпан в честь Хайду, но он там не похоронен. Могила властителя должна быть сокровенной, земля, где он похоронен – священна. Не зря же стража Чингиз-хана убивала всех, кто встречался на пути похоронной процессии, и никто не знает, где погребен Покоритель Вселенной, равно как и того, что стала с теми стражами.

Стражей гробницы Хайду в любом случае стоит почитать, но к ним не приближаться.

Когда они въезжают в распадок, защищающий от пронзительных здешних ветров, уже почти темно. Здесь ставка, устроенная по законам, установленным Чингиз-ханом. Даже в сумраке каждый увидит в центре юрту из белого войлока, превышающую размерами все прочие. Остальные расположены от нее на положенном расстоянии.

Жизнь в ставке идет как всегда – скот загоняют в загоны, женщины готовят, дети бегают, собаки лают, и при виде всадников люди радостно кричат:

– Госпожа Хутулун! Княгиня!

Навстречу выходит мужчина средних лет, худощавый, с тонкими чертами лица. По монгольским меркам он достаточно высок, но ростом ниже княгини.

Это Абтакул-гурган. Дети удались в него, и это вероятно, к лучшему, в который раз думает она.

Сыновья, спешившись, приветствуют отца, хвалятся добычей. Абтакул улыбается жене, по его губам она читает «Светлая Луна». Ее теперь редко называют этим именем, оно не пристало женщине в летах, главе священной стражи. А раньше вся Великая Степь знала имя, данное ей матерью.

Абтакул следит за порядком в ставке, ведает припасами, наделяет всех едой, как делал это, когда был человеком Хайду-хана. Он поздравляет вернувшихся с удачной охотой, спрашивает, не повстречали ли кого в степи.

– Нет, никого, – отвечает Шонхор.

– Разве это охота! – весело восклицает Берке. – Вот когда все пойдем бить куланов – это да!

Абтакул-гурган кивает согласно. Большая охота необходима. На зиму нужно закоптить и насолить как можно больше мяса. До того, как выпадет снег, еще придет обоз с припасами, а дальше придется самим кормиться до весны.

Все идет своим чередом, но почему-то Хутулун кажется, что на лицо Абтакула легла тень. Или померещилось?

Обиходить коня и ловчего орла она не дозволяет слугам, всегда делает это сама. И все же кажется, что Абтакул чем-то встревожен. Получил известие от кого-то из своих людей? Нет, он бы сказал…

 Ужинают они вдвоем в своей юрте. Сыновья ушли развлекаться вместе с прочими юнцами – даже Шонхор, который хочет казаться взрослым мужчиной.

Развлечения обычны. Для стрельбы в цель сейчас уже темно, но можно бороться между кострами, а для того, чтобы перебрасываться с девицами войлочным мячом – самое время, ведь чем дальше он укатится, тем дольше молодые пары могут его искать.

Других развлечений нет. Здесь строго соблюдается обычай, заведенный Хайду-ханом. Слишком многие чингизиды питали склонность к хмельному, и тем губили свою жизнь во цвете лет. Сам Хайду за всю жизнь не выпил ни глотка вина, айрана и даже кумыса, пил только чай и чистую воду, оттого отличался отменным здоровье и прожил дольше, чем кто-либо в его роду.

Хутулун также не пьет хмельного, равно как ее семья и сторонники.

Насытившись и выпив воды, она поначалу спрашивает.

– Есть какие-то вести?

– Нет, – отвечает Абтакул, и, помедлив, добавляет. – Это меня и беспокоит.

Она молчит, чтобы дать ему возможность высказаться.

– Из того, что мы знаем, следует – пусть Чапар делает все, что прикажет ему Дува, тому скоро надоест дергать за ниточки.

Когда был жив Хайду, к его двору приезжали забавники из других стран. Они показывали представления, где куклы, чьи тени были видны за ширмой, разыгрывали увлекательные истории. Хутулун понимает, о чем речь.

– Но мы также знаем, что Дуве нетрудно лишить Чапара имени властителя. Он не убьет Чапара и может, даже позволит ему кормиться из своих рук. Не Чапар представляет для него опасность, и даже не Токме.

Она согласна. Родич Токме, также потомок Угэдея, рвался захватить власть, но кишка у него тонка для этого.

– Только Урус…

– И ты.

– Что я? – ее губы кривит усмешка. – Дува в грош меня не ставит, ведь я женщина.

– Он так говорит, но он так не думает. Ведь он не дурак, в отличие от Чапара.

– Ничего он мне не сделает. Здесь священная земля.

– Думаешь, для того, кто нарушил клятву, это что-нибудь значит?

Она могла бы сказать, что Абтакул – чужак, и не понимает монгольских обычаев. Но он слишком часто оказывается прав.

– Мы не видели нынче в степи ничего, что могло бы встревожить.

Это глупо – пытаться таким образом себя успокоить.

– И собаки нас предупредят.

– Ты слишком доверяешь своим собакам.

Это Абтакул озаботился тем, чтоб перед уходом они забрали с собой свору банхваров-волкодавов, и псарей, служивших Хайду.

– А как иначе? Ведь не зря меня называют твоим псом, пусть я и не пятицветный пес-дракон и не принес твоему отцу голову Хубилая.

В прежние времена, когда ее мучали раны, и она не могла уснуть по ночам, Абтакул рассказывал ей разные истории, которые узнал в чужих краях. Среди них была сказка о том, как некий древний ханьский император, которого теснили враги, пообещал в жены свою красавицу дочь тому, кто принесет ему голову вражьего полководца. И голову принес любимец императора – пес-дракон Паньху. Император не хотел отдавать дочь, но та сказала, что нарушать клятву нельзя, и ушла вместе с псом.

– Говорят, – закончил тогда Абтакул, – от их потомков произошло два народа – яо и мяо, что живут за горами к югу от Юань. Ханьцы в своих книгах пишут, что у них песьи головы, но это люди как люди, я их видел.

– Ну и что ж, что есть народы, ведущие род от собак, мы-то, монголы – потомки волков, – отвечала она. И не спросила, что ему понадобилось за южными горами, если сам он, как говорил, родом с севера. Она вообще не расспрашивала Абтакула о его прошлом, если что важно – сам скажет.

– Что нам до клятв древних императоров, – сказала она, поднимаясь на ноги. – Нам свои бы соблюсти.

Была уже ночь, ей пора было заступать на стражу. Абтакул же собирался обойти ставку, проверить посты. Так что, покинув свою юрту, они разошлись в разные стороны.

У белой юрты день и ночь сменялась стража. Но внутрь входить имела право только она, Хутулун.

Она добавила масла в светильники, и пламя их заиграло на серебре, которым окована была стоявшая на каменной плите рака. Ее привезли в главную ставку купцы-несториане, когда прошел слух о кончине Хайду-хана. Он, как и подобало истинному монгольскому владыке, оказывал почести людям всех верований, какого толка эти христиане – его не волновало.

Сверху лежит меч княгини, посвященный отцу. Все знают, что монголы предпочитают сабли, но знать с детства приучается сражаться и мечами с прямыми клинками. Поэтому первой игрушкой Хутулун, в детстве подаренной отцом, был легкий китайский цзянь.

Тот, что находится в юрте, разумеется, другой. Хутулун сама взяла его в бою в одном из походов на Юань, и принадлежал он прежде кому-то из генералов Хубилая. Меч был тяжелее обычного, и словно бы звенел в бою, а не свистел. Абтакул рассказал, что такой меч именуется луцюань, «Драконов источник», и считается достойным правителя. Поверх раки правителя он и лежал.

А Хутулун сидела рядом, как сидела у изголовья отца, когда тот умирал.

Монгольские сказители воспевали победу Хайду в той битве. Юаньские хронисты, разумеется, приписали победу Тэмуру. На самом деле каждый остался при своем. Но, пусть Тэмур и не обладал талантами своего деда, у него было одно неоспоримое преимущество – он был молод. А Хайду, пусть и пользовался отменным здоровьем, уже исполнилось 70 лет, и большинство из них он провел в битвах. И раны, которые прежде затянулись бы за несколько недель, теперь оказались роковыми.

– Это должна быть ты… – хрипел он в лихорадке, – только ты смогла бы… но они не допустят.

Хутулун понимала, что имел в виду отец. Женщина могла быть избрана правительницей – если она происходила по прямой линии от Чингиз-хана, или была вдовой чингизида. И такие случаи бывали. Однако женщину избирали лишь тогда, когда не было наследников-мужчин, или же дети ее были малы, или другие претенденты находились в походах или отсутствовали по другим причинам.

Хутулун была старшей из детей Хайду от его главной и любимой жены Деренчин, внучкой Угэдея, правнучкой Чингиз-хана. Но жены Хайду породили ему 24 сыновей, и хоть не все они сейчас оставались в живых, все равно ханы и нойоны Монгол-улуса не признали бы право Хутулун на власть, сколько бы воинских заслуг за ней не числилось.

Она подала отцу воды, и он, немного придя в себя, вздохнул.

– Лучше бы было тебе тогда выйти за Газан-ильхана. Ты стала бы владычицей удела Хулагу…

Она не стала упоминать, что именно отец сосватал ее с Абтакулом. Только усмехнулась.

– Жить в Тебризе – или что у них там теперь столица в каменном дворце? Я бы там задохнулась. А дорогой наставник Газана сочинил бы про это очередную сплетню. Впрочем, еще до того, как я успела бы задохнуться, жены ильхана подсыпали бы мне яду в чай. – И внезапно, без усмешки: – Здесь я, по крайней мере, могу защищаться.

– Тогда Урус, – медленно произнес Хайду. – Урус будет ханом.

Это единственный выход, согласилась Хутулун. Урус – второй по старшинству среди всех детей и старший из сыновей. Он храбрый воин, пусть и не блестящий полководец. – Ну так на то есть советники… Что не менее важно – Урус тоже сын Деренчин и всегда прислушивался к старшей сестре.

И, созвав сыновей и приближенных, Хайду на смертном одре назвал своим наследником Уруса, а также повелел сыновьям слушаться советов Дувы, сына Борака, его вернейшего союзника и побратима.

Это была последняя и главная ошибка в жизни хана.

Дува был всем обязан Хайду. Без его помощи отец Дувы, Борак, не вернул бы себе власть над Чагатайским улусом. Теперь сам Дува был уже немолод, и в том же сражении, что подкосило жизнь Хайду, получил серьезную рану. Казалось бы, самое время жить спокойно, управлять своим улусом и служить опорой новому хану. Вот только Дува так не думал. Он был верен Хайду, пока тот был жив, ибо знал – ему никогда не удастся отстранить Хайду от власти. Теперь же пришло его время. Он и думать забыл, что дал клятву поддерживать Уруса. Первое, чем он занялся – посеял рознь между сыновьями и племянниками Хайду, нашептывая каждому, что тот имеет право на власть, и уж конечно, не меньшую, чем Урус, который будет послушно исполнять тот, что ему велит сестра.

Не успело еще тело Хайду-хана остыть, а гроб увезти к месту упокоения, как разразилась междоусобица. И у Дувы были все основания созвать курултай для выборов нового хана.

Он предложил избрать второго сына Хайду – Чапара. Тот не снискал себе ни славы, ни уважения, а потому был Дуве особенно удобен.

И когда курултай собрался, Дува в достаточной мере успел подготовить большинство его участников.

О, Хутулун не забыть, как Дува и Чапар кричали на нее: «Что ты понимаешь в делах войны и улуса? Знай свою иглу, женщина, и не смей вмешиваться!»

Особенно сильно это звучало в устах Чапара, вот уж кому следовало помалкивать насчет военных подвигов и государственных свершений.

Но замысел Дувы увенчался успехом – Чапар был признан ханом вопреки завещанию Хайду, а Уруса отослали на границу.

Но Хутулун не собиралась смиряться. Она и с иглой в руках сможет поболе, чем Чапар с саблей.

После курултая они с Урусом обговорили дальнейшие действия. Отправляя Уруса оборонять Монголию от Юань, Дува не мог препятствовать тому увести свое войско. Иначе это выглядело бы прямым предательством. Так что Урус мог действовать, не подчиняясь приказом нынешнего великого хана, вернее, Дувы.

Сама Хутулун еще во время курултая добилась права возглавить священную стражу у гробницы Хайду. Тут ей не стали препятствовать. Должно быть, считали, что так она действительно устраниться от дел улуса. Глупцы. Она и впрямь собиралась чтить память отца, но это также давало возможности увести с собой сторонников и дожидаться подходящего момента.

Говорят, Дува так и не оправился от ран, и часто болеет. Не стоило дожидаться, пока старый мерзавец умрет своей смертью. Вероятно, Абтакул прав, – именно болезнь подтолкнет Дуву к действию. Пока он будет разбираться с Чапаром, подоспеет и Токме.

Главное, чтоб лазутчики, разосланные Абтакулом, успели вовремя.

Задумавшись, она не сразу слышит подозрительный шум. Прислушивается – не померещилось ли? Сомнений нет. На лагерь напали. Но не было слышно ни криков часовых. Ни сигнального рога, и собаки, те самые собаки, не подали голосов.

Неужели Абтакул ее предал? Как она могла забыть, кем он был когда-то и с какой целью пришел к Хайду?

Схватив меч, она выбегает наружу и видит трупы своих стражников. Стреляли несомненно сверху – со священной горы, куда не должна была ступать нога чужака. И только очень опытные лучники могли попасть с такого расстояния. Чагатайский улус как раз славится такими.

На окраине ставки разгорается пожар. Юрты подожжены горящими стрелами, но белую юрту все же поджигать не рискнули.

В отсвете пламене она видит, как с ворвавшимися в становище всадниками рубятся Абтакул и сыновья.

– Ко мне! – кричит Хутулун. – Ко мне!

Она не знает, кого зовет – родных, сторонников или призывает на себя врагов. Еще никто не сумел победить ее в рукопашной схватке и в битве на мечах.

Никто и не рискует. Стрелы теперь летят со всех сторон. На ней кольчуга, но тяжелая стрела, пущенная из большого лука, пробивает медную доску. Даже истыканная стрелами, Хутулун пытается добраться до надвигающихся всадников.

Не успевает.

Луна заливает белым светом горящую ставку. Последнее, что мысленным взором видит Хутулун – пещера, и гробница возле подземного озера, под грузом золотых и серебряных монет.

Он прибывает, когда все кончено. Ему трудно сидеть в седле, но он не мог позволить себе ехать в повозке. Ни один монгол такого не позволит.

Нукеры помогают ему спешиться и сесть на заботливо расстеленную кошму. Так он выслушивает доклад об уничтожении ставки.

Мертвы все. Даже псаря, который за отменную плату отравил собак, прикончили. Предавший один раз предаст и снова.

Дува, сын Борака, одобрительно кивает. Главное, что он услышал – серебряная рака оказалась пуста. Настоящая гробница Хайду находится где-то у другом месте. И теперь не у кого спросить – где именно.

Дува, кажется, не очень удивлен, и даже не очень огорчен. Наверняка вместе с могилой Хайду спрятана его казна. Это плохо. Зато теперь никто не скажет, что Дува осквернил священную землю.

Только выслушав все, в том числе рассказ о гибели гургана и его сыновей, Дува спрашивает:

– Щенки убиты, а где сука?

Перед ним бросают отрубленную голову – длинные волосы слиплись от крови, черты лица слишком хорошо знакомы.

– Хорошо, хорошо, – кивает Дува.

– Нехорошо, – возражает советник, знаток законов и обычаев. – Нельзя проливать кровь Чингиза. Следовало казнить бескровно.

– Это всего лишь баба.

– Все равно, и женщин казнят по обычаю. Даже презренную Огул-Гаймиш не зарубили, а как подобает, проволокли нагишом на суд, зашив руки в сыромятную кожу, а после завернули в кошму и утопили.

Дува не слушает советника. Все идет как надо, пусть к власти расчищен. Чапар и его люди сдались без сопротивления. А Урус – чего он стоит теперь? Дува не намерен сам с ним разбираться, Тэмур вскорости получит нужные вести. Дува уже три года как сговорился с императором Юань. Если Чагатайский улус, а теперь и вся Монголия принесет клятву покорности наследникам Хубилая, Юань не станет вмешиваться в дела Дувы.

– Будет большая беда, – продолжает бубнить советник, но слова его не достигают ушей хана.

Вспомнит ли Дува о Хутулун полгода спустя, когда, полностью разбитый параличом, хрипя от нестерпимой боли, пожирающей мозг, он будет долго и мучительно умирать на загаженной кошме, окруженный воющими старухами?

Вряд ли.

 

1285 – 1286 гг.

Чагатайский улус – Западная Монголия.

 

– Лучше времени не найдешь, – в запальчивости говорит Дува. – Чинким – единственный из сыновей Хубилая, кто имел безусловные права на наследование, и, как говорят, был достоин того. Но его смерть посеет смуту. У Чинкама осталось два взрослых сына, часть советников склоняет Хубилая к тому, чтоб сделать наследником Тэмура, и Каммала будет тужиться из всех сил, доказывая, что он не хуже брата. Есть и сторонники младших сыновей Хубилая. Все они передерутся между собой… тут-то мы и ударим!

Дува, несмотря на молодость, хитер и расчетлив. Весь в покойного отца, Борака. Тот, находясь при дворе императора Юань, сумел войти к тому в доверие. И когда в Чагатайском улусе против воли Хубилая выбрали ханом Мубарака, убедил императора, что, если сам станет ханом, никогда не выйдет из-под его воли. Борак получил ярлык на правление. Только он отлично понимал, что при виде того ярлыка никто в Чагатайском улусе ему власть не передаст. И, оказавшись в родном улусе, пошел под руку главного врага Хубилая – Хайду. С его помощью он сверг Мубарака и стал ханом, как и желал.

Но после смерти Борака началась в Чагатайском улусе такая смута, что нойоны призвали на правление Хайду, который мог удержать власть железной рукой. Дува, сын Борака, согласился с этим решением, ибо оно было разумно, и стал верным союзником хана. И он хорошо знал, о чем говорит, когда поминал о смуте.

Большинство военачальников, собравшихся на совет, было с ним согласно. Но они предпочитали помалкивать, ожидая, пока выскажется Хайду. Много лет он вел борьбу с Хубилаем, но сколько бы не одерживал побед, не мог сокрушить империю. Ибо Хайду – это Хайду. А Хубилай , это помимо него, императрица Чаби, верховный везир Ахмад, фактический соправитель отца Чинким, именуемый на китайский лад Чжэнь-цзин, и Байан Чипсанг, главный из полководцев.

Теперь Чаби, к советам которой Хубилай неизменно прислушивался, умерла. Враги Ахмада при дворе одержали верх, он был обвинен во множестве преступлений – не всегда ложно – и умерщвлен вместе с семьей; с них живьем сняли кожу. Этого добился Чжэнь-цзин, наследник трона. А теперь мертв и он. Сумеет ли Байан Чипсанг охранить империю Юань столь же успешно, как сокрушил империю Сун?

Хайду отвечает не сразу. Раздумывает. Его темное скуластое лицо с узкими глазами неподвижно. Он уже немолод, ему сравнялось полвека, но хан крепок и полон сил. Он всегда выслушивает тех, кто допущен на совет, но решения принимает сам. Это Хубилай на ханьский манер окружил себя советниками-стратегами, Хайду сам себе стратег.

– Ты прав, – обращается он к Дуве. – Каммала постарается доказать, что он лучше всего годится в наследники. А это значит, что он убедит Хубилая дать ему войско и первым пойдет на нас. Воинов они наберут без труда, но нужно будет выбрать путь, где войско будет в состоянии прокормиться и пересечь реки. Там мы их и встретим.

Нойоны, дети ханов и знатные воины с уважением слушают слова предводителя. Если он так сказал, так и будет.

А говорит он о том, что Каммала неопытен, не будет слушать старых полководцев отца, и потому постарается прорваться вглубь Великой степи. И его следует окружить. Войску следует разделиться. Хайду сам поведет свой тумен. Левое крыло он отдает Дуве, правое своим детям. И пусть снаряжаются в поход, как велят обычай и Яса.

– Но есть у меня наставление для тех из моих детей, что я отправляю в поход. Урус, Хутулун, останьтесь.

Прочие покидают шатер, искоса бросают взгляды на детей хана. Хутулун пропускает эти взгляды мимо внимания, и сердито скалится. Сдается, Уруса отец оставил просто для виду, а разговор предназначен для нее, и нерадостен был этот разговор.

Они с отцом понимали друг друга с полуслова и даже без слов. И ей казалось, что так будет всегда.

Она ошиблась.

После того, что произошло в последние месяцы, отец почти не говорит с ней. И хотя она не лишилась своих владений, воинов, табунов и отар, даже глупец поймет: Хутулун в немилости. И она знает причину.

Она не жалеет о том, что ослушалась отца. Слово великого хана – золото, а он дал слово, что не станет принуждать дочь к замужеству.

По правде, нельзя утверждать, что и в этот раз он ее принуждал. Но поставил ее перед выбором, когда отказ выглядел предательством. Ибо отец мог обрести очень сильного союзника. Настолько сильного, что можно было забыть о многолетней вражде между потомками Угэдея и Тулуя, и закрыть глаза на позабытые обычаи предков.

Но она отказалась. Уж она от данного слова не отступится.

И отец ее не простил.

 Хутулун готова к тому, что речь пойдет именно об этом. Но отец произносит нечто неожиданное.

– Абтакул будет сопровождать тебя. Он возглавит твою охрану.

Хутулун настолько озадачена, что даже не спрашивает: «Зачем?»

Она не понимает.

Предположим, отец гневается, и захотел приставить к ней своего человека. Но именно этого?

Дело даже не в том, что он полукровка. Мать у него из семьи тех ойратских купцов, что отправились за Великую Стену еще до воцарения Хубилая, как их – чорос? Керис? А отец вроде бы ханец.

Но это неважно. Степная империя Хайду включает в себя множество племен. Может быть, не меньше, чем Юань.

И не в его статусе. Хайду сделал Абтакула своим эмиром баурчи, заезжий франкский монах называет это смешным словом «сенешаль». Человек, ведающий снабжением ханской ставки, конечно, не может быть глуп, но что ему делать в ее охране?

Однако не это озадачивает и даже возмущает Хутулун. Она мало знает о прошлом Абтакула, но и того, что ей ведомо, достаточно. И она говорит прямо – к чему уловки?

– Почему ты ему доверяешь, отец? Он – предатель и убийца, а не честный воин.

– Именно поэтому и доверяю, – усмехается Хайду, но усмешка быстро исчезает, потому что он видит – Хутулун готова возразить. И он резко завершает разговор.

– Ты отказалась исполнить просьбу отца. Но приказ хана ты выполнишь. Ступайте оба.

Они уходят. Урус за все время не произнес ни слова.

Позже Хутулун кажется, что она поняла намерения отца. Хайду не простил ее. И ясно назвал причину, по которой доверяет Абтакулу.

Тот вряд ли сумел бы победить ее в бою – но его не этому учили. Если понадобится, если хан отдаст такой приказ – Абтакул убьет ее. Для этого он и должен быть рядом.

Что ж, так тому и быть.

Потом, когда войско продвигалось на запад, она вспоминала, с чего все началось.

С ее победоносного возвращения из очередного набега, да. Когда все приветствовали ее радостными кличами, и отец сам выехал ей навстречу. Никому из прочих детей он не оказывал такой милости. Были те, кто осуждал его за это. Но Хайду отвечал – мы не ханьцы, для которых дочери – ничто. У нас отцы заботятся о дочерях, таков обычай.

И уж теперь, когда все радостно вопили, восхваляя победоносную Хутулун, никто ему бы не возразил.

– Устроим надом по случаю твоего возвращения? – спросил Хайду. Это было скорее утверждение, чем в опрос.

Надом, состязания, всегда был праздником, отмечавшим значительные события.

Она, улыбаясь, кивнула.

– И ты, конечно же, выйдешь в круг.

Странно. В последнее время Хайду давал понять, что в ее годы пора уже и перестать выходить бороться в круг. Она и так доказала, что непобедима. А теперь сам предлагает сделать это. Впрочем, для того может быть причина. Пока ее не было, пришел вызов. А она поклялась бороться с каждым, кто вызовет ее, и поставит на коне не меньше сотни лошадей.

Что ж, отец сам скажет ей об этом.

Но сперва был пир, и на пиру она увидела человека, который теперь едет за ее спиной.

Как полагалось по обычаю, мужчины сидели с правой стороны юрты, женщины с левой. И на пиру Хутулун сидела со своими сестрами и тетками. Она была рада их видеть, слышала их приветствия, и не сразу обратила внимание на нового эмира баурчи, распорядителя пира. Хан обычно ставил на эту должность сыновей нойонов, но этого человека она не знала. И с первого взгляда определила лишь, что он смешанной крови, хотя и одет на монгольский лад. А потом подумала – он ей не нравится. Неясно, почему.

– Кто это? – спросила Хутулун у сестры Хоточин.

Узкие глаза той стали круглыми.

– Как, ты не слышала? Об этом вся ставка только и говорила. Ах да, тебя же долго не было…

И она, не забывая прикладываться к подаваемым кушаньям, поведала историю. Слушая, Хутулун все больше хмурилась.

Будто бы у семейства этого Абтакула какая-то давняя рознь с ханом. И он прибыл сюда издалека, чтобы отомстить. Он пробрался в юрту хана, сумев обезвредить всю его охрану, но не смог сладить с самим Хайду, был схвачен и ждал смерти. Но тут появилась матушка Абтакула и предложила выкупить жизнь сына ценой своей. Обычай это допускал, и Хайду было согласился, но Абтакул на коленях молил хана не принимать жертвы матери, сам же готов был принять любую казнь.

Хайду это так понравилось, что он не только помиловал Абтакула, но и сделал его эмиром баурчи.

– И где же эта почтенная матушка? – спросила Хутулун, оглядывая юрту.

Хоточин пожала плечами.

– Не знаю. Я, по правде, ни разу не видела ее.

Чем дольше раздумывала Хутулун, тем меньше ей верилось в услышанное. Нет, какая-то доля правды здесь была.

Конечно же, враги хана не раз пытались его убить, всегда безуспешно. Так что нет ничего удивительного в том, что очередное покушение провалилось. Но если Абтакул приехал издалека, отчего в самый подходящий миг тут появилась его матушка? И если уж хан помиловал обоих, куда она подевалась? Хан, наградив Абтакула, так же должен был поступить и с матерью, сделав ее прислужницей Деренчин или какой-нибудь другой из своих жен. Но никто из женщин ханской семьи ее не видел, хотя эту историю слышали все. И был у истории какой-то неприятный привкус, как у прокисшего молока.

Она сказала об этом отцу, когда он наконец решил поговорить с ней. До того он совещался с Дувой и некоторыми другими нойонами, и, сидя у входа в юрту, Хутулун уловила полузнакомое слова «Мазендаран». Нет, это название. Это вроде во владениях наследников Хулагу. Тот был братом Хубилая, завоевал собственный обширный удел, но власть Хубилая над собой признавал. Сейчас улусом Хулагу владеет его внук. Неужто хан задумал поход против него? Раньше такого не было.

Пока она раздумывала, приближенные ушли, и Хутулун смогла рассказать отцу о своих сомнениях.

Он расхохотался.

– Ты проницательна, дитя. Конечно же, я сам сочинил эту историю и сделал так, чтоб она разошлась повсюду.

– Зачем?

– Затем, что людям нравятся истории о благородстве и самопожертвовании. И никто не задает лишних вопросов, для чего этот Абтакул сюда явился и что он тут делает.

– А если об этом спрошу я?

– Понятно же, он прибыл, чтобы убить меня. Но не из кровной мести. Его подослал Байан Чипсанг.

– И что же? – Хутулун хмурится. – Сдается мне, он вовсе и не пытался тебя убить, а рассказал о своем задании.

– Так и есть, дитя, так и есть.

– Но для чего ему предавать своего хозяина? Или это ловушка?

– Это долгая история, и я не так прост, чтоб попадать в ловушки Байана. Оставим это. Я позвал тебя, чтобы поговорить об игрищах.

Хутулун вся внимание.

– К нам прибывает очень важный гость. Прибывает тайно, под чужим именем. Для того чтобы сразиться с тобой.

Что ж, она угадала, все дело в вызове.

– У него есть сотня коней, чтоб поставить на кон?

– Он ставит тысячу.

Хутулун посмотрела на отца с недоверием. Никто еще не делал таких ставок.

– Какой же тайный гость пригонит табун в тысячу голов? Это все равно что объявить о себе на весь улус.

– Конечно же, он не пригонит табун. Он ставит стоимость коней в золоте.

Тогда другое дело. Неудивительно, что отцу важен этот надом. Любому монголу кони милее золота. Но Хайду правит огромными землями и множеством людей, и золото ему необходимо.

– Так вот, – медленно произносит Хайду, – мне нужно, чтобы ты проиграла.

От недоумения она не могла произнести ни слова. Ладно, стоимости тысячи коней… но отец всегда так гордился, что она никогда не терпела поражений!

Хайду, вероятно, угадал ее мысли.

–Ай-Ярук…

Это было другое ее имя, то, которым назвала ее мать. «Светлая Луна». В последнее время монгольское имя почти вытеснило тюркское из обращения

– Я помню, что поклялся ни к чему тебя не принуждать. Я и не принуждаю. Я прошу тебя это сделать.

 

Просьба отца – тяжелее приказа хана, который надо исполнять без размышлений. Хутулун все еще в недоумении, когда прибывает обещанный знатный противник. И вид его заставляет еще сильнее озадачиться. О, гость безусловно знатен. Свита его невелика, но все, чем они владеют оружие, кони, одежда – выдает большое богатство. А главное – все они опытные воины. Это видно с первого взгляда. Не все они монголы – большинство явно родом из южных земель – арабы? Персы? Хутулун не очень их различает. Определенно, свита, достойная князя. Но сам князь или кто он такой… это же мальчик! Ну ладно, подросток, едва достигший юношеских лет. В любом случае, он много моложе Хутулун, и ростом ей по плечо. И отец хочет, чтоб она проиграла этому заморышу? В своем ли он уме? Нет, у нее нет оснований сомневаться в мудрости хана, но все же сразу поймут, что поединок не настоящий.

Для чего мальчишка так сильно понадобился хану? Настолько, что он просит любимую дочь потерять лицо перед всем улусом?

Знатного гостя принимают со всем почетом и снова устраивают пир. Но Хутулун не зовут. Вообще никого из женщин ханской семьи не зовут. Хоточин наболтала – это потому, что там, откуда родом гость, на пирах бывают только рабыни, развлекающие мужчин. Знатным женщинам там находиться не подобает.

Размышляя об этом, она прошла на поле, где проводились состязания. Завтра там буду развеваться знамена, поставят шатры для борцов, устроят возвышение для судей. Все это было так знакомо с детский лет, когда она стала выходить в круг в самом начале надома, когда состязаются самые слабые борцы, что она могла представить все без всякого труда. Впрочем, все здесь были если не участниками, то зрителями. И если нужно проиграть, как хочет отец, все поймут, что их обманули.

– Я бы не был так уверен, – внезапно произносит мужской голос, и она понимает, что последние слова сказала вслух.

За ее спиной стоит Абтакул. Эмир баурчи. Убийца и предатель. Он подошел совсем неслышно. Что ж, у нее за поясом кинжал, да и голыми руками она может свернуть ему шею. Но Хутулун не знает, на что способен он.

– Что ты здесь делаешь? – она старается, чтоб ее голос звучал спокойно.

– Хан назначил меня твоим засуулом, госпожа.

Засуул – секундант борца. Значит, Абтакул кое-что в этом смыслит.

– Тогда поясни, что ты имел в виду.

– У этого юноши есть боевой опыт, и его учили разным видам боевых искусств. Возможно, лучше, чем тебя.

– Ты его знаешь?

– Его самого я раньше не видел, но видел кое-кого из его спутников.

– Значит, тебе известно, кто он такой?

– А тебе не сказали?

– Сказали, что это тайна.

– Я думаю, ты все равно скоро узнаешь. Это наместник Мазендарана.

Значит, не набег, думает она. Значит, союз. Ей известны замыслы отца. В окружении Хайду они всем известны. Он сколачивает коалицию из тех чингизидов, что недовольны неизмеримой властью, которую в обитаемом мире захватили потомки Джучи – Хубилая в Юань, Менгу, а потом Тогрул в Золотой Орде. У Покорителя Вселенной было много сыновей, и вовсе не Джучи, а Угэдея, деда Хайду, назвал он своим преемником. Хайду умело играл на чувствах недовольных, и Хубилай в своем дворце в Даду не мог чувствовать себя в безопасности. Союз с князем из улуса Хулагу внесет раскол в их владения и нанесет новый удар по Хубилаю.

Не зря, не зря отец ей ничего не сказал. Очевидно хотел, чтоб она дошла до решения своим умом. Стоит ли подобный союз того, чтоб она сломила свою гордость и проиграла? Хайду не мог заставить ее сделать это, он предоставил Хутулун решать самой.

Но Абтакул уверяет, что мальчишка – хороший боец. Вдруг да случится невероятное, и он сумеет ее победить? Такого раньше не случалось, но… кто знает? По крайней мере, если она решится исполнить просьбу отца, поражение вполне может выглядеть убедительным.

– Посмотрим, – произносит она, неизвестно к кому обращаясь.

 

У других народов, например, у ханьцев, боевые искусства основаны на ловкости и гибкости. У монголов в борьбе побеждают только силой. Вот почему, хотя в степях немало женщин – воинов, умело обращавшихся с луком и саблей, никогда не было женщин, который отличились бы в борьбе, и тем более побеждали. И когда такая появилась, это сочли чудом, и молва о ней разошлась по всем окрестным царствам.

Никаких чудес здесь нет, но это правда – Хутулун родилась сильной, очень сильной. А упражняясь с детства, научилась должным образом использовать силу.

Изначально игрища устраивали в честь духов – покровителей племен, и до сих пор они сохраняли в себе нечто от священнодействия. И участвующие в бох барилах в каком-то смысле были служителями духов. Они должны были блюсти аскезу и не делить ложе с женщинами, дабы не расходовать силы попусту. Хутулун не знала, имеет ли это смысл или является глупым суеверием. Она проводила большую часть жизни среди мужчин, но никогда не хотела ни с кем из них спать. Возможно, потому что занималась борьбой. Ничем другим, кроме как попыткой сломать ребра или позвоночник, приподнять и швырнуть об землю, объятия мужчин не были.

В нынешнем надоме, кроме Хутулун и ее противника, в круг должны были выходить и другие борцы. Многих из них она знала. По обычаю для отдыха борцов были приготовлены два шатра.

Боролись в куртках на голое тело, коротких штанах и сапогах, волосы скрывали под шапками. Она была одета так же, и никто в этом шатре на нее не глазел. Для них она была борцом, не женщиной, она к этому привыкла.

Тот, из Мазендарана, вряд ли вел бы себя так, раз уж у них даже на пиры свободных женщин не пускают. Но его не было в этом шатре. Сомнительно, чтоб он нарушил обычай и вышел в круг в своем роскошном халате, но, видно, такому почетному гостю предоставили честь переодеваться в отдельном шатре. При мысли об этом она фыркает, и ловит осуждающий взгляд Абтакула. На нем такая же шапка, как на ней, и безрукавка поверх халата, как положено засуулу.

Еще в предупреждениях от него она не нуждалась.

Люди снаружи кричат и хлопают, когда другие пары встречаются в круге, но все знают, кого ждут.

И черед приходит.

Они стоят в круге, и Хутулун сразу понимает, что предупреждения Абтакула имели смысл. Мальчик пристально смотрит на нее, и нет, он не пялится, как подобало бы неопытному юнцу на ее ноги, на грудь, которую едва прикрывает борцовская куртка – у мужчин такая куртка и вовсе распахнута. Он оценивает ее как противника. А зачем они схватываются, и начинается поединок.

Она сразу поняла, какой прием он решил применить. Ей неоднократно приходилось видеть такое – когда борец, слабый с виду, побеждал более тяжелого и крупного противника. Он выскальзывал и выскальзывал из хватки силача, пока не изматывал окончательно и не сбивал на землю. Здесь скорее больше нужна выносливость, чем просто сила. Что ж, она тоже никогда не полагалась только на одну силу, да и опыта у нее было побольше. И еще она понимает – мальчику явно не сказали, что Хайду уже решил итог схватки.

Она все еще не знала, выполнит ли просьбу отца.

Он учился разным видам боевым искусств, предупреждал Абтакул. Она знала только степную борьбу, но в совершенстве и во всех разновидностях. Победителем всегда считался тот, кто свалит противника наземь, так или иначе – держа за пояс и навалившись всем телом, подняв и швырнув на землю, бросив через бедро. Удары ногами, подножки применялись редко – просто эти приемы мало кто освоил.

Ее противник определенно освоил, и, понимая, что не сможет взять ее в достаточно жесткий обхват, старался зацепить то одной ногой, то другой.

Вот только она тоже это умела. Казалось, противник был этим удивлен.

Что было однозначно запрещено, так это удары кулаками.

Возможно, ее противнику не объяснили это должным образом. А может, он просто перепутал. Ведь его учили многим боевым искусствам. Он мог забыть, правилам какого сейчас необходимо следовать. А может, его просто ослепила ярость, и он решил наплевать на все правила. В конце концов, он был еще мальчик. Но кулак у мальчика был сильный, и удар, который он ей нанес, заставил Хутулун отлететь – не столько от боли, сколько от неожиданности. Кто другой упал бы на спину, но она успела изогнуться, подставить руки, оттолкнуться, и снова вскочила.

– Победа! – вскричал кто-то с судейского возвышения, определенно из приезжих. – Наш господин победил!

Засуул противника уже шел к нему, чтобы поднять его руку в знак триумфа.

Абтакул преградил ему путь.

– Не считается, – сказал он. – Удары против правил.

Зрители зашумели, загалдели. И верно – правила были нарушены. Но Хутулун почти проиграла. Почти.

– Она коснулась земли, это все видели!

– Руками, не спиной!

– Все равно, так нельзя!

Судьи медлили вынести решение. Строго говоря, того, кто нарушил правила, изгоняли из круга и с надома. Но поступить так с почетным гостем, от союза с которым многое ожидалось?

Мальчишка нисколько не был смущен происходящим. Пока судьи совещались, он спокойно стоял, щурясь на солнце. Потом сказал:

– Что бы они не решили, тебе не миновать стать моей женой. Да ты и сама этого хочешь, так сказали твои посланники.

Он говорил по-монгольски, но с каким-то незнакомым выговором.

– Что ты несешь?

– И даже если ты передумаешь, женщина, все знают, что ты поклялась выйти за того, кто победит тебя!

Хайду хмурился. Потом сделал судьям знак замолчать.

– Это была ошибка. Гость не знает наших обычаев. Пусть борцы отдохнут и начнут сызнова.

Таким решением, кажется, остались довольны все – хан не зря славился мудростью.

Когда в шатре Абтакул принес ей воды и полотенце, чтоб вытереть пот, Хутулун спросила сердито:

– Что за глупости насчет замужества? Я никогда такого не говорила. Ставкой в борьбе были кони! Об этом все знают.

– Все знают, но не все верят, – ответил Абтакул. – Многие считают, что кони – это оговорка, а ты обещала выйти за победителя. Я даже в Юань об этом слышал.

Это было глупо, но хотя бы понятно. Но что мальчишка плел о посланниках?

– Да кто он такой, этот щенок, чтоб свататься к дочери хана?

– Сейчас не больше, чем наместник Мазендарана. Но, возможно, станет ильханом. Это выгодный, очень выгодный брак.

Брови Хутулун сдвинулись. Ильхан – так называется владетель удела Хулагу: Персии и примыкающих земель. Конечно, это важнее, чем какой-то Мазендаран. Но…

Но пора было снова выходить в круг.

На сей раз противники двигались быстрее, и пристальнее следили друг за другом. Нет, на сей раз наследник ильхана не допустит столь грубого нарушения правил. Но все равно, у него в запасе наверняка есть еще какие-то хитрые приемы. Может, он нарочно попытался сбить ее с толку? Нет, он определенно верит в то, что говорит. И Абтакул подтвердил, что он не лжет.

Внезапно в ее памяти всплывает:

«Я сам сочинил эту историю и сделал так, чтоб она разошлась повсюду…»

И снова Абтакул: «Это выгодный, очень выгодный брак…»

Ее замужество было уже решено. Но отец не мог ее заставить. Поэтому он прибег к просьбе.

Он предоставил ей право решать. Но это была ловушка.

В тот миг, когда пытается пнуть ее в колено – это не запрещено, она рывком поднимает его, так что его ноги болтаются в воздухе. Все-таки он весит не больше новорожденного жеребенка, а ей приходилось принимать роды у кобыл и ставить жеребят на ноги.

Потом мальчик, который, возможно, унаследует половину самой большой империи в мире, летит на землю. Никто не оспаривает победу Хутулун.

 

Как ни странно, простились они с Газан-ханом – так его звали – вполне мирно. Они потом поговорили, и она спросила:

– Что ты такое болтал, будто я к тебе сваталась?

– Это мне рассказал мой наставник. Он сейчас советник при дворе моего отца, ильхана, и ему передали для меня послание от тебя.

– Врет твой наставник. Не было такого.

Юноша покачал головой.

– Почтеннейший Рашид-ад-Дин никогда не лжет.

– Значит, понял что-то неправильно.

Газан-хан внезапно смеется.

– Даже к лучшему, что так вышло. Все равно бы у нас ничего не сложилось.

Она думает, что он добавит: «потому что ты много старше», но он произносит совсем другое.

– Потому что ты непременно захочешь управлять своим мужем. А мной управлять никто не будет.

Она склоняет голову набок, щурится.

– Даже Хубилай?

Он снова смеется, совсем по-мальчишески.

– Сколько он будет жить, тот Хубилай?

Вероятно, он прав. Потомки Хулагу не славятся долголетием, но… Газан-хану всего пятнадцать лет. А Хубилай уже стар и много пьет… к тому времени, когда ее собеседник станет ильханом, неизвестно, кто будет править империей Юань.

Она не решалась признать еще одну возможность. Советник Рашид ад-Дин ничего не напутал. Послание от ее имени действительно было. Она не хотела думать, что это была интрига ее отца. Хайду славился хитростью, но при том всегда умел сохранить лицо. То же он хотел сделать и сейчас. И вот – перехитрил сам себя.

И за это он дочь не простил. Из-за своей гордости она лишила отца возможности вбить клин между двумя крупнейшими владениями потомков Джучи, и прибрать к рукам удел Хулагу… хотя, если юный Газан-хан станет ильханом, это вряд ли вероятно – но Хайду определенно не допускал такой мысли.

Отец не покарал Хутулун, но она была в немилости и это не скрывалось. Странным образом, она не была на отца в обиде, так же, как не оскорбилась словами и действиями Газан-хана. Весь ее гнев пал на Абтакула. Если бы не он, не исключено, что она подчинилась бы просьбе отца. Но Абтакул, с того самого мгновения, когда подошел к ней, вел свою игру. Именно он подсказывал ей, кто таков знатный гость, и какова цель его приезда. Именно он рассорил дочь и отца. Она не предполагала, что именно за тем его сюда и прислали – это было слишком сложно для нее. Она лишь понимала, что он всему виной – и потому не хотела его видеть. Хайду не мог этого не заметить – и приставил Абтакула к ней главой охраны. Возможно, это было достаточное наказание для нее. А возможно – да, Хутулун помнила, кто он такой.

Теперь они двигались на север, по землям бывшего Уйгурского каганата. Это царство было великим, и ханьцы боялись его. Но оно пало еще до того, как Покоритель вселенной пришел в мир. Там, впереди, река Селенга несет воды к великому озеру Байкал. Хайду родился в тех местах, говорил, что хотел бы вновь побывать на кочевьях своего детства. Однако из-за войн у него не было на то времени. И сейчас они к Байкалу не свернут. Лазутчики сообщают, что войска Каммалы движутся к слиянию Орхона и Селенги.

Каммала наверняка уже воевал. Все монгольские князья воюют с юных лет. Даже Газан-хан имеет боевой опыт. Но Каммала родился и вырос в империи Юань. В стране городов. И война там неотделима от сложных построений, сочиненных хитроумными ханьскими стратегами, от мощных стенобитных машин, которые строят арабские и персидские мастера.

Все они бессильны в степи.

Империя Юань – самый большой из пяти улусов, подвластных монголам. Но только один из пяти.

Вот почему Хайду, сколько бы городов он ни брал штурмом, не уподоблялся другим чингизидам, и, одержав победу, уходил обратно в степь. Взяв добычу и обязав чеканить свою монету. Откровенно признаться, победы он одерживал не всегда. Но в степях и поражение было не страшно. Всегда была возможность отойти, рассыпаться и вновь собраться.

Лазутчики доставили весть, которая не слишком порадовала Хайду. В помощь внуку Хубилай отправил одного из самых опытных и умелых полководцев – Тутугу. Тот хоть и уступал Байану, но все же был не чета мальчишке Каммале, успел изрядно попортить Хайду кровь. Зато другая весть скорее порадовала хана. Основные силы войска Каммалы составляли воины из Коре.

Это полуостровное государство долго и упорно сопротивлялось монголам, но в итоге все же подчинилось. Хубилай позволил тамошнему королю по-прежнему занимать престол, обойдясь с ним иначе, чем с правителями империи Сун. Он даже выдал за короля Коре свою дочь. Но Коре должно было платить дань, посылать женщин для дворца Юань и воинов для императорского войска. Дети короля и князей находились в Юань заложниками.

Похоже, Хубилай не слишком доверял коресцам. Их всегда отправляли служить далеко от границ их родины – это было нетрудно, учитывая насколько обширна была империя Юань. Не имея возможности бежать, коресцы из Юаньских войск не затевали мятежей, как они часто делали в своей стране. Да, не было оснований считать, что коресцы могут изменить Каммале. Но, будучи чужестранцами, они ничего не знали о здешних краях. И это давало Хайду значительное преимущество.

Он решил двинуть свой тумен через горный хребет Хангай. Это значительно сокращало путь и позволяло врезаться глубоко во владения Хубилая.

– Но даже если Каммала неопытен, у него тоже есть свои лазутчики. А переход такого большого войска через Хангай не останется незамеченным, – сказала Хутулун брату. – Каммала может перебросить свои войска навстречу отцу, и он сделает это быстрее, чем Хайду-хан пересечет Хангай.

Урус не нашелся с ответом, зато подал голос Абтакул.

– Полагаю, Хайду-хан именно на это и рассчитывает.

Хутулун хотелось сказать, что его мнения никто не спрашивает, но услышанное ее заинтриговало, и она спросила:

– Что ты имеешь в виду?

– Разумеется, Каммала кинется преградить путь Хайду-хану. Таким образом, он оторвется от сил Тутуги. Но это не единственная причина. Долина в предгорьях Хангая – самое подходящее место, чтобы загнать Каммалу в котел. У Хайду-хана, атакующего сверху, будет выгодная позиция, а мы нападем с флангов.

Хутулун нахмурилась.

– С чего ты взял, что Каммала оставит Тутугу позади?

– Тутуга – опытный полководец, возможно, лучший после Байан-Чипсанга. Он разгадает замысел Хайду-хана. Но Каммала ему не поверит, он слишком молод и горяч.

Ей не хотелось признавать правоту Абтакула, но все получилось именно так, как он сказал. Горько, конечно, что отец нынче делится своими замыслами с чужеземцем, а не с ней, но победа важней сожалений.

И победа была впереди. Войско Уруса, обойдя главную дорогу через перевал, ударило Каммалу с правого фланга, а путь к отступлению тому прикрывал Дува. Таким образом, Хайду беспрепятственно нанес главный удар.

Хайду не изучал китайские трактаты по стратегии, рассказывающие, какая позиция является наиболее выигрышной, он-то искусство войны постиг на практике.

Коресские воины, однако, сопротивлялись стойко, и Хайду приказал Урусу отвести своих людей назад, дабы внушить Каммале ложную надежду на то, что противник отступает – а потом ударить снова.

Ночью, на привале, вернувшись после обхода постов, Абтакул сказал ей.

– Будь здесь Байан-Чипсанг или Тутуга, они бы раскрыли и этот замысел хана, но коресцы не знают, что монголы имеют обычай так поступать.

– А ты откуда знаешь, что они разгадали бы, что нет? – мрачно спросила Хутулун. Потом сообразила, что ляпнула глупость. – Ах, да, тебя же Байан подослал к нам.

Он кивнул.

– Некоторое время я служил Байан-Чипсангу. А до этого роду Чжао, – поскольку она не уловила, о ком речь, пояснил: – Императорам Южной Сун. Хотя, по правде сказать, в последние десятилетия императоры там были слабы, болезненны и рано умирали. По-настоящему главой дома была великая вдовствующая императрица Се. Ей служили мои родители, а также и я.

Он замолчал, очевидно, ожидая следующего вопроса, не дождался и спросил сам:

– Ты знаешь, госпожа, как пала Южная Сун?

– Байан захватил ее, это все знают.

– Верно. В то время меня не было в Сун – старая императрица отослала меня с заданием, которое заняло несколько лет. Мой отец – он был ханьцем – уже умер, а мать находилась при Се-тантуантайхоу. Потом Байан осадил Линьан, стольный город Сун. Император был ребенком, правил канцлер. Он решил, что надо вывезти императора морем. Старая императрица согласилась с этим, но предпочла вместе с невесткой, вдовствующей императрицей Цюань, остаться в Линьане, чтобы задержать Байана и помочь своему внуку спастись. Когда флотилия Сун ушла далеко в море, она сдала столицу. Байан Чипсанг клятвенно заверил ее, что с ней, и с Цюань-туантайхоу будут при дворе Хубилая обращаться достойно, сообразно их статусу. Она же в ответ передала Байану государственную печать, и сообщила, что он может распоряжаться всем, чем она до того владела. Она не знала тогда, что монгольский флот разобьет сунский, и канцлер, чтобы не сдаваться в плен, бросится в море вместе с малолетним императором.

Против воли Хутулун слушала с увлечением. Все это было ей более или менее известно, но повествование затягивало не меньше, чем сказания о подвигах Гэсэра или Покорителя Вселенной.

– Когда я вернулся, то узнал, что отныне служу Байану. Так распорядилась старая императрица. И я стал служить Байану. Служба была той же, что и раньше. «Бай ань» по-ханьски означает «сто глаз», и Байана в Юань прозвали Стоглазым. Это подходящее прозвище, и не только из-за созвучия имен. Моя мать последовала за госпожой в Даду. Там Хубилай обошелся с обеими императрицами не как с почетными пленницами, а как с низкими простолюдинками, всячески оскорбляя их и унижая. Моя мать и еще один слуга сделали только то, что могли. Они повесились на воротах дворца.

На лице Хутулун отразилось недоумение, и Абтакул пояснил.

– У ханьцев это худшее оскорбление. Если б Хубилай и в самом деле был ханьским императором, то был бы опозорен перед всей страной и должен отречься. Но Хубилай, который во всем прочем копирует при своем дворе ханьские обычаи, сделал вид, что ничего такого не знает. Он велел отрезать головы мертвым слугам и поставить их в комнате, отведенной пленницам. Тут уж вступилась Чаби-хатун. Она испрашивала у Хубилая позволения отпустить пленниц, а нет – передать их под ее защиту. Первого Хубилай не дозволил, со вторым согласился. Под опекой Чаби-хатун пленницам жилось лучше, но Се-тантуантайхоу вскоре скончалась, а младшая из вдовствующих императриц обрила голову.

Хутулун обдумала услышанное. Ханьцы слыли народом, который больше всех в мире почитает родителей, Абтакул же вырос среди них – да и сам был наполовину ханьцем.

– Так ты поэтому предал Байана?

Он не ответил, но она сочла молчание за знак согласия.

– Но виноват во всем был Хубилай, а не Байан!

– Байан поклялся и не сдержал слова.

Она внезапно вспомнила, как отец поведал ей, что сам сочинил ложную историю о прошлом Абтакула. И поняла, что ложная история была основана на нестоящей. Абтакул приехал ради мести – но мстить он хотел Байану и Хубилаю, не Хайду. Хан поверил Абтакулу из-за его преданности матери – но мать того давно была мертва.

Но не стоило углубляться в размышления, назавтра их снова ожидало сражение.

Бой был жесток. Урус решил покончить с противником одним ударом, но и Каммала бросил в бой остававшийся у него резерв – не коресцев, но переданных ему в личную охрану воинов, прежде служивших Байану.

Авангардом предстояло командовать Хутулун. В монгольском войске было немало женщин, но основном они отвечали за обоз, и в бой вступали лишь в крайнем случае. А командовать дозволялось лишь дочерям ханов – таков был обычай со времен Покорителя Вселенной.

Хутулун с юных лет была во главе передового отряда, к этому все привыкли, только обычно она шла с туменом Хайду… ладно, неважно.

Облачаясь в доспехи, она подумала: сегодня она будет сражаться с людьми, среди которых раньше служил Абтакул. Может, он будет нынче ей полезен. А может, совсем наоборот.

И это тоже неважно.

Она приказала Абтакулу быть рядом – излишне, внезапно подумала она, ведь это уже приказал хан. И поскакала вперед.

Про нее говорили, что она бросается на врага, как ястреб на добычу. Но обычно она действовала в бою так же расчетливо, как в борцовском круге.

Однако сегодня было не до того. Она не успела еще истратить стрелы, когда пришлось драться.

Монголы не видят ничего достойного в том, что при поражении геройски полечь на поле битвы. Всегда лучше, если есть возможность – отступить, а потом собрать новые силы. Это и понятно. Если кто-то сдается в плен, в живых оставляют только знатных. Простых воинов убивают – зачем они нужны? В рабство берут лишь ремесленников.

Но беспорядочного бегства, без команды, монгольский обычай не одобряет. Трусов, бежавших с поля боя, а паче того, увлекших своих товарищей, казнят свои же командиры. Таков закон.

Каммала не дал приказа отступить. Боялся ли он потерять лицо перед дедом больше гибели в бою? Или опасался участи своего дяди Нумугана, зачахнувшего в опале после возвращения из плена?

Она не знала, как не знала имени человека, который выкрикнул слова, заставившие забыть о былой расчетливости.

О, противники часто оскорбляли ее – и в борцовском круге, и на поле боя. Они считали себя опозоренными тем, что сражаются с женщиной, и единственным утешением для них было – осыпать ее бранью. Она привыкла и не обращала внимания.

Но тот, с кем она рубилась – ее меч против его сабли, крикнул:

– Эй, сука, что спит со своим отцом! Не оттого ли он не отдает тебя замуж, что хранит для себя?

Кровь бросилась ей в голову. Хутулун можно было сколько угодно называть развратницей, перепробовавшей всех своих воинов. Но подобная мерзость была непредставима.

И об ее отце! Ярость заставила руку дрогнуть, меч скользнул, а сабля полоснула ее по плечу. Хутулун не почувствовала боли – кольчуга защитила, хотя наплечник был разбит. Новый удар сумм был отбит Абтакулом, впервые вырвавшимся вперед.

Противник развернул коня, Хутулун, не обращая внимания на окрик Абтакула, ринулась следом, ей преградили путь несколько копейщиков, она принялась рубить их, но на смену им приходили другие, по-иному вооруженные.

Что-то менялось в поле. Что-то неуловимо менялось. Это чувствовалось еще до того, как затрубили отход.

Но почему? Зачем? Они же побеждают!

Подъехал гонец.

– Тутуга! Тутуга привел свое войско! Хан велел отходить.

Но слова не доходили до ее слуха. Она должна была зарубить того человека, что выкрикнул другие слова, иначе они будут звучать в ее памяти вечно.

Она продолжала рубиться до тех пор, пока булава не обрушилась на ее шлем, и она не обвисла в седле.

С поля боя ее вывез Абтакул. К счастью, кость не была пробита – видно, крепкие черепа у детей Хайду! А вот рана в плече не была такой легкой, как показалось вначале, пришлось ею заняться.

Пока Абтакул накладывал на рану мазь и перевязывал ей плечо, в шатер Хутулун пришел Урус и рассказал, что случилось. Тутуга бросил в бой всех своих людей, чтобы спасти внука императора. Они дрались, пока Каммала не бежал за Селенгу. Тогда и Тутуга отступил туда в полном боевом порядке.

В этой ситуации Хайду-хан велел прекратить наступление. Юаньскому войску нанесено поражение, Каммала попадет в немилость. Этого достаточно. Урус хотел было уйти, но Хутулун подняла руку, чтоб задержать его. Поморщилась от боли.

– Погоди. Тебе, верно, донесли, из-за чего я взбесилась.

– Ну… – Урус опустил глаза.

– Что, и вправду ходят такие слухи?

Урус тяжело вздохнул.

– Те слухи распускают наши враги, ты же понимаешь. У нас никто не верит.

– Но это повторяют.

Урус молча кивнул, потом вышел. Ему не хотелось переживать вспышку гнева сестры.

Но никакой вспышки не следует. Голова болит, но мысли прояснились. Теперь она понимает стремление отца выдать ее замуж. Только так он мог пресечь грязные слухи. И вся эта интрига с ее мнимыми посланниками была затеяна не только, чтобы Хайду мог заполучить Иран под свое крыло. То есть Хайду этого хотел… но это была не единственная причина. И может быть, не главная.

Понимает она теперь и причину отцовского гнева. Она считала его коварным и безжалостным. А ведь он даже не решился сказать ей то, о чем все шептались за ее спиной.

– Абтакул.

Похоже, он пропустил весь ее разговор с братом мимо ушей. Слишком занят был перевязкой. Или сделал вид, что пропустил, за что ему спасибо.

Он поднял голову.

– Абтакул, ты женишься на мне?

 

1277 г., удел Хайду

 

Противник повержен и, признав свое поражение, проходит под рукой девушки. Из-за ее высокого роста ему даже не приходится нагибаться. Потом она начинает свой победный проход по кругу.

– Ай-Ярук! – радостно кричат зрители.

Она идет, широко раскинув руки. Так положено победителю – словно бы парить, как великая птица Гаруда. Перед поединком она сняла шапку, ее рыжие волосы падают на плечи. Это еще больше радует зрителей.

«Все наши дети рыжие», – сказал когда-то Покоритель Вселенной, сказители передают это из поколения в поколение. Но после череды поколений волосы у чингизидов потемнели. И вот – первое дитя Хайду-хана, хоть и девочка, вновь родилось с рыжими волосами. Как будто благословение великого предка коснулось потомков Угэдея.

И кто бы стал это отрицать? Хайду был младшим сыном одного из младших сыновей Угэдея. Никто не ждал от него возвышения, скорее уж ждали, что он рано сгинет в бедности и безвестности. Но он стал великим воином степи, князем среди князей. И снова ждали его падения, когда в великой войне между братьями – Хубилаем и Арик-Бугой, Хайду принял сторону последнего, Арик-Буга же проиграл войну. И вот, взгляните на него – он сидит на почетном месте, рядом с супругой своей Деренчин-хатун, не князь уже, но хан, почитаемый всей Монголией. Ибо этот надом устроен, чтобы отметить прибытие особо ценного пленника.

На сей раз Хайду одержал победу даже не силой оружия. Хубилай послал против него сына своего Нумугана, младшего сына императрицы Чаби, любимца матери. Но собственные полководцы, в которых также текла кровь Чингиза, устали от надменности императорского сына, и выдали его Хайду.

Хан не станет убивать пленника. Тот может быть полезен. Может, использует его в переговорах, может, передаст его в Золотую Орду, чтобы ярость Хубилая обратилась против тамошнего Менгу-Тимура. Покамест он обращается с Нумуганом, как с гостем, и устраивает надом в его честь.

Но для всех в уделе Хайду это праздник в честь Ай-Ярук – старшей и любимой дочери хана, снова доказавшей, что она не знает равных как на поле боя, так и в борцовском круге.

– Ай-Ярук! – кричат они.

Летний день ясен, на синем небе – ни облака. Лишь легкий ветер развевает рыжие волосы.

Она идет по кругу, раскинув руки, улыбаясь родителям. Ей семнадцать лет, она полна сил и веры в победу, она парит, как птица Гаруда и так будет всегда.

 

1710 г., Париж

 

Аббат Франсуа Пети де ла Круа задумчиво смотрит на только что законченный текст и вспоминает беседу с издателем. Тот сказал – господин аббат, бесспорно, выдающийся ученый, и биографический труд о Чингиз-хане укрепит его репутацию в академических кругах. Но для привлечения внимания публики неплохо бы издать, в качестве дополнения что-нибудь более увлекательное и легковесное. Сказки, басни, анекдоты… публика любит такое, с восточным колоритом – что-нибудь персидское, китайское… да-да, лучше китайское. Эти татары, честно говоря, широкой публике неинтересны, а стиль шинуазери сейчас в моде.

Неприятно, но необходимо признать, что издатель прав. Тем более, что сделать это нетрудно. Всяческих восточных побасенок Пети де ла Круа читал во множестве. Хотите китайщины – будет вам китайщина. Вот сейчас он пересказал китайскую сказку о принцессе, вызывавшей на состязания женихов. Разумеется, переработав для цивилизованного европейского читателя. В сказке принцесса боролась с соискателями. Это дико, грубо, и вообще не бывает. Разумеется, она задавала им загадки. Так, безусловно, правильно.

Единственное, что его смущает – имя. Марко Поло, также пересказавший эту сказку, назвал принцессу Ангиарм. Каждый знаток языков подтвердит, что такого имени не существует. К тому же Марко Поло – известный враль, и как источник совершенно неприемлем. Но… широкой публике неинтересны монголы и татары, ей подавай китайцев? Широкая публика получит то, что желает, но истинные знатоки оценят изящный намек аббата. Согласно тому же Марко Поло, действие сказки происходило не в Китае, а в Туране, который и был объектом научных штудий де ла Круа. Пусть принцессу зовут «дочь Турана».

Он берет перо, решительно вычеркивает «Ангиарм» и пишет «Турандот».



Комментарии

  Клиффорд  САЙМАК   ЛИШЬ ОДНО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман