Литературно-публицистический журнал «Млечный Путь»


       Главная    Повести    Рассказы    Переводы    Эссе    Наука    Поэзия    Авторы    Поиск  

  Авторизация    Регистрация    Подписка    Друзья    Вопросы    Контакт      

       1    2    3    4  
  14    15    16    17    18    19    20    21    22    23    24    25    26    27    28      



Татьяна  АДАМЕНКО,  Ростислав  МИЛОВ

  ТЕЛО В ШКАФУ ЛЕВЕНСОНА 

Василий Петраков, молодой человек в полушубке, перехваченным портупеей, мялся на пороге комнаты. С его обвязанных веревками кирзачей на музейный пол стекала грязь. Василий пришел проверить охрану, выставленную вокруг Музея по распоряжению самого Батьки, и теперь жадно глазел на нехитрый ужин музейных работников: краюху серого липкого хлеба, вазочку смальца несколько луковиц да стаканы с морковным чаем.

Архивист Кикоть с презрением осматривал бывшего флотского телеграфиста, бывшего следователя екатеринославского УГРО, а ныне порученца Батьки. Дмитрию Ивановичу тоже не хотелось приглашать словоохотливого, но недалекого и занудного гостя к без того скудной трапезе. Он встал и направился к порученцу, чтобы лично провести его до дверей Музея.

– Тепло у вас, товарищ Яворницкий

– Да уж. Передавайте благодарность Нестору Ивановичу, за дрова.

– Только вот запах в воздухе, как на бойне.

Петраков покрутил носом.

– А это мыши, которые от холода сдохли, разлагаются теперь, – съерничал из-за спины Яворницкого архивист.

Дмитрий Иванович повернулся к нему.

– Михаил Алексеевич, я вас еще утром просил с запахом разобраться! Не хватало, чтобы экспонаты пропитались!

– Да вот же Корней Павлович пошел на обход.

В недрах музея внезапно раздался взрыв отборного мата и топот. Через минуту в комнату вбежал сам Корней Павлович.

 – Дмитрий Иванович, Михаил Алексеевич! – взволнованно повторял он, жестами приглашая за собой.

Он привел всех, включая примкнувшего Петракова, в комнату где посреди ящиков с экспонатами возвышался огромный металлический шкаф.  Дверь была открыта, и оттуда вываливался ватно разбросавший руки труп с зеленоватым раздутым лицом и торчащим между вывороченных губ языком.

Порученец Батьки зажал рукой рот, сам позеленел и рухнул на пол.

– Михаил Алексеевич, да что же вы стоите! Немедленно за врачом!

– Доктор Гербильский сейчас у Ворожейкина, совсем рядом, – сообщил Кикоть, с усилием отводя взгляд от трупа. – Его позвать?

– Какой еще доктор Гербильский? – вдруг с пола запротестовал Петраков, яростно растирая себе уши. – Вы что, господа, не узнали этого рыжего?

Сотрудники музея неохотно перевели взгляд на тело.

– Это же Николай Колесников, – пробормотал Яворницкий. – Наш бывший сторож.

– Который украл две трубки старинные с мундштуком, собираясь продать их – кому?.. – торжествующе спросил Петраков, для которого то ограбление стало вершиной карьеры.

– Доктор Гербильский ничего не знал об этих намерениях, – с металлом в голосе ответил Яворницкий.

– Да, он так и говорил, – двусмысленно усмехнулся Петраков. – В любом случае, не надо вам никуда бежать. Счас я пойду и приведу кого надо. У Батьки разные люди есть, найдется кому тело осмотреть. – А вы того… покиньте место преступления. Закройте на ключик, а ключик мне лично в ручки.

– Пойдемте, господа, чай остынет, – сказал Яворницкий и первый вышел из комнаты.

 

***

В это же время доктор Гербильский, будь у него такое желание, мог рассмотреть в окно неоклассическое здание музея. Однако он был занят, прикладывая фонендоскоп к груди господина Ворожейкина, штатного фотографа и художника музея.

Грудь выдавала свистящие хрипы, от которых мощные брови доктора сдвигались все ближе. Затем он велел Ворожейкину встать и начал выстукивать пальцами сложные мелодии по торчащим ребрам пациента.

Ну что ж, поздравляю вас, – наконец прогудел Гербильский, отпустив пациента опять под одеяло. Бронхит, но вы уже из него выкарабкиваетесь. Как это вас угораздило?

– Да как-то так, не повезло, – прокашлял Ворожейкин, подтягивая одеяла повыше. Несмотря на то, что Ворожейкину перевалило за четвертый десяток, в постели из-за своего небольшого роста он выглядел как больной ребенок, и даже на его круглом усатом лице была написана искренняя детская обида.

– Неделю назад возвращался с ночного дежурства в музее, вы ж знаете, времена какие, Дмитрий Иванович сам с маузером в обход ходит…

– Так Махно же вам охранную грамоту дал и людей в ночной караул, разве нет? – осведомился Гербильский. – После того, как они с Дмитрием Ивановичем так славно в «Астории» всю ночь просидели. Об этом весь город знает.

– Знает то знает, но Дмитрий Иванович сказал, что махновец пусть снаружи стоит, а внутри мы все равно будем дежурить. Весь город знает, что у нас скифское золото лежит, из последней экспедиции в четырнадцатом. Эх, какие были дни, спокойствие, стабильность, трамвай ходил…

– Он и сейчас ходит, – заметил доктор.

– Да разве это ходит?.. ну вот, возвращался я в пять утра, поскользнулся на углу Соборной по этой гололедице и упал так, что сознание потерял. Пролежал час, не меньше, и никто не помог! Домой добрался и сразу слег. Вот, только вчера смог одеться и доползти до соседей, попросил Ивана Антоныча вас найти.

– Ну что ж, – встал доктор. – Топите, сколько можете, экономить сейчас нельзя. Воды пейте побольше горячей. Температуры у вас нету, так что банки поставьте вечером. Кашляйте как можно больше, бейте себя в грудь и кашляйте. Если вдруг горчица есть, то и горчичники можно...

Ворожейкин вяло махнул рукой. И впрямь, глядя на стены с более светлыми пятнами обоев и большое пятно там, где стоял пущенный на дрова шкаф, трудно было заподозрить, что в доме осталось такое сокровище, как горчица.

У доктора Гербильского просто руки чесались выписать рецепт, по привычке, но что толку в рецепте, если аптеку разгромили еще летом деникинцы?

Вдруг в дверь кто-то застучал.

– Владислав Акимович! – донесся снизу молодой голос. – Это я, Кикоть!

– Откроете? – умоляюще посмотрел на доктора Ворожейкин, не желая выбираться из-под теплых одеял.

– Конечно, – кивнул тот и пошел открывать.

Увидев доктора, Кикоть вдруг как-то смутился. Вид у него был встрепанный и растерянный, старая шапка набекрень, и шарфы поверх пальто намотаны крайне небрежно, в просвет проглядывало горло с взволнованно ходящим кадыком.

– Что случилось? Музей ограбили? – взволновался доктор, который пользовал всех сотрудников музея, и знал, что белобрысый светологлазый Кикоть обычно отличается крайней невозмутимостью, «как вода стоячая», по выражению его раздосадованной невесты.

– Нет, не ограбили… Тело нашли, – сообщил Кикоть, и, пока доктор переваривал новость, неловко добавил: – Тело сторожа нашего бывшего, Николая Колесникова. Шею ему свернули.

И отвел глаза.

Доктор болезненно скривился.

 

«1919 г., 7 мая

 В музей были возвращены две старинные трубки с мундштуками, которые, очевидно, были выкрадены Николаем Колесниковым с целью продать их доктору Гербильскому».

 

Из книги «Віхи музейної біографії. До 160-річчя заснування Дніпропетровського історичного музею імені Д. І. Яворницького»

 

 

Остаток дня доктор Гербильский провел, навещая многочисленных больных.

Приступ хронического панкреатита у инженера Гринченко прошел на удивление быстро, впрочем, теперь ему было куда проще соблюдать предписание насчет холода, голода и покоя.

Астматичке пани Лантух родственники с хутора Андреевка передали мешок сушеного зверобоя, и она целый день дышала паром из носика чайника. Коклюш у детей пани Жежерун тоже почти прошел, и прочие больные словно сговорились вести себя примерно, но… чего только доктор не наслушался в связи с найденным в музее трупом!

Больше всего общественность хотела, чтобы вора покарал восставший из саркофага фараон. Когда доктор резонно указал, что Дмитрий Иванович из своей экспедиции в Египет не привез ни одной мумии, пани Жежерун возмущенно возразила, что видела эту мумию в витрине собственными глазами.

– Если в витрине и собственными глазами, – отвечал доктор, – то я его тоже видел. Это часть постоянной экспозиции музея. Только не фараон, а скифский воин, и не из саркофага, а из кургана, и не египетского происхождения, а самого что ни есть екатеринославского.

– Большая разница!.. – отмахнулась пани Жежерун с великолепным презрением к фактам.

Однако доктор понимал, что если в его присутствии обсуждают всякую ерунду про фараонов, то, стоит ему выйти за дверь, как разговор неизбежно зайдет о нем самом.

Вспомнив древний анекдот про серебряные ложечки и «осадок-то остался!», доктор только недовольно крякнул.

Он ведь самого Колесникова видел всего раз или два, а помог его пристроить на место сторожа в музей благодаря ходатайству своей бывшей медсестры, с которой был знаком еще со времен войны с японцами.

 Поверил ее клятвенным заверениям, что мужчина он честный, ответственный и непьющий, а работу в мебельной мастерской потерял благодаря интригам племянника главного мастера.

И только после ареста Колесникова узнал, что тот собирался предложить эти клятые трубки ему, видимо, узнав про коллекцию от жены.

Никто из приличных людей (следователя Петракова доктор Гербильский в таковых не числил) даже не намекал, что доктор выступил вдохновителем или, упаси Боже, прямым заказчиком этой нелепой кражи.

 Точнее, никто не намекал об этом в глаза, однако доктор заметил, что гости стали намного реже просить его показать и рассказать про свою коллекцию, и постепенно сам доктор заметно остыл к любимому хобби.

Несмотря на перенесенный моральный ущерб и полную невинность в глазах закона, в статье «Екатеринославских губернских ведомостей» их имена оказались напечатаны в одном абзаце.

 И отныне почтенный доктор Гербильский оказался навсегда связан с неудачливым вором, ленивым столяром и плохим мужем Николаем Колесниковым.

Будучи реалистом, доктор понимал, что нелепая и скандальная смерть Колесникова только упрочила эту связь, и мысль эта ему крайне не нравилась.

После окончания обхода доктор планировал навестить Елену Ильиничну в ее скромном домике в Аптекарской балке. Он предполагал, что та, наслушавшись все тех же сплетен, может впасть в истерику при одном его виде, но считал обязанным хотя бы предложить ей свою помощь.

Однако Елена Ильинична, выглянув на его стук, торопливо посадила собаку на цепь и распахнула калитку с бледным подобием улыбки.

– Спасибо, что пришли, Александр Григорьевич.

– Ну что вы, как я мог не прийти? Спасибо, что впустили, – усмехнулся доктор, и Елена Ильинична взглянула на него со внезапным испугом.

– Значит, слухи не только у нас в балке ходят? Ох, до чего же мой никчемный муж ухитрился… даже смертью своей...

И она расплакалась, безвольно осев на стул.

– Привезли… а мне его даже похоронить не за что… как при жизни все на мои плечи сваливал, так и умер…

– Кто привез? – встрепенулся доктор. – Елена Ильинична, так что же, он… здесь?

– В сарае лежит, – махнула рукой женщина. – Кто-то там из махновцев тело осмотрел, сказал, в драке шею свернули. А наш адрес, видно, в музее дали. Я только-только успела узнать, что Николай умер, как вижу, уже везут… на телеге, накрытого...

Голос дрогнул, но на этот раз она сумела справиться с собой.

– А я могу его осмотреть? – вдруг спросил доктор.

– А почему нет? – пожала плечами вдова. – Только лампу возьмите, темно уже совсем.

Пока Елена Ильинична искала лампу, доктор незаметно положил на подоконник пачку настоящего чаю и придвинул поближе горшок с геранью, надеясь, что вдова не заметит упаковку до его ухода.

Труп в сарае таращился молочно-белыми глазами в потолок и выглядел именно так, как должно было выглядеть тело, пролежавшее неопределенное время в холоде, а потом подвергшееся воздействию тепла. И даже еще хуже, поскольку без драки перед смертью дело точно не обошлось: у Колесникова были разбиты костяшки пальцев, огромная ссадина на лбу и проломлен затылок.

Доктор поднес лампу поближе, стараясь рассмотреть лоб, в котором среди запекшейся крови виднелись какие-то странные черные чешуйки. Такие же чешуйки он нашел на костяшках и ладонях покойника. В нос доктору шибала то сладковатая вонь разложения, то более резкий и кислый запах рвоты.

Свет в лампе мерцал, и по раздутому зеленоватому лицу покойника пробегали гримасы, по большей части, как казалось доктору, насмешливые.

И вдруг во дворе хриплым сорванным голосом забрехала собака.  Вдова вышла из дома.

У калитки топтался Василий Петраков.

– Вечер добрый, гражданочка! – тут он увидел выглядывающего из сарая доктора.

Петраков распахнул калитку, подбежал к доктору, грубо за локоть оттянул его в сторону и зашипел на ухо:

– Что доктор? Подельничка своего кокнули, теперь с его женой шуры-муры разводите? – Его свободная рука теребила кобуру в попытке извлечь наган.

       Гербильский спокойно освободился от хватки и положил руку на кобуру порученца.

       – Я-то, молодой человек, по долгу врачебному пришел, вдову поддержать. А вы что здесь Пинкертона строите? Власти нынче-то нет – анархия-с. Вряд ли вас кто-то уполномачивал на расследование.

Лицо Петраков пошло пятнами, глаза выпучились,

– Ах ты ж контра недобитая. Власти говоришь нету? Я тут – власть. Меня сам Совет рабоче-крестьянских и солдатских депутатов уполномочил вас, барыг и жуликов, давить. Мои полномочия Батька подтвердил!  – пальцы Петракова окаменели на кобуре.

– Тогда извольте ознакомится с Вашим мандатом.

       Порученец наконец расстегнул кобуру и ткнул стволом в живот доктору.

       – Вот мой мандат, контра!

Гербильский опустил глаза к животу.

– Незаряжен ваш мандат.

Порученец взвел ударник:

– Желаете убедится, гражданин доктор? – в голосе Василия зазвучали непривычные нотки стали.

– Желаю, чтобы вы определились. Или стреляйте, или пропустите меня.

Петраков сплюнул и, оглянувшись на замершую в двери хатки вдову, отступил в сторону. Доктор, развернулся к ней, прощально приподнял шляпу и удалился.

 

«1919 г., 3 мая

Д. И. Яворницкий обращается к хранителю музея Корнею Павловичу Шамревскому с просьбой осмотреть место, где закопан памятник Екатерины Второй и закидать его щебнем, потому что, как ему показалось, кто-то пытается откопать памятник».  

Из книги «Віхи музейної біографії. До 160-річчя заснування Дніпропетровського історичного музею імені Д. І. Яворницького»

 

Выбираясь из балки, доктор так и этак обдумывал увиденное при осмотре, но общая картина происшествия никак не складывалась, противореча друг другу в важных мелочах.

Возможно, если Василий Петраков был чуточку поумнее или раздражал его капельку меньше, доктор бы махнул рукой на связанный со смертью Колесникова репутационный ущерб.

Однако теперь ему остро захотелось взглянуть на пресловутый шкаф Левенсона, в котором нашли тело, и он раздумывал, этично ли беспокоить Дмитрия Ивановича в девять часов вечера в декабре подобной просьбой.

Попутно доктор раздумывал над тем, у кого был мотив и возможность убить Колесникова. Казалось очевидным, что, во-первых, Колесников ночью пробрался в музей, чтобы исправить свои ошибки и украсть что-то посущественней трубок, во-вторых, убил его человек не посторонний.

 Кто-то, обладающий достаточной физической силой, сломал ему в драке шею (Колесников не был силачом, но хиляком он тоже не был) и спрятал труп в шкаф Левенсона. Место преступления, место, куда спрятали тело, – все выдавало в убийце сотрудника музея.

«Если бы установить точно, в чье дежурство убили Колесникова! – досадливо подумал доктор. – Маловероятно, что, если в здании были Колесников и дежурный по музею, Колесникова убил кто-то третий, тайно пробравшийся в музей вслед за Колесниковым. Такого даже Эдгар Уоллес не напишет!»

Однако состояние тела и холодная погода давали разбег в три-четыре дня, так что под подозрением оказывались почти все сотрудники музея, даже пожилой, но крепкий музейный хранитель Корнелий Павлович.

А вместе с ним и молодой и крепкий архивист Кикоть, и сторож Орленко, и второй хранитель, Антон Носок. Разве что шестидесятилетнего сторожа Агеева с его грудной жабой, и хилого страдальца Ворожейкина можно было исключить, не задумываясь.

И Дмитрий Иванович, бесспорно, тоже это понимал, так что стоит ли вообще беспокоить его рассуждениями на эту тему?

И тут доктор понял, что ему обязательно нужно задать Дмитрию Ивановичу один вопрос, который, если он прав, сразу переводит его рассуждения из абстрактного теоретизирования в дело конкретное и насущное, и действовать тут надо как можно быстрее.

К счастью, в окне дома с мезонином горел свет зеленой лампы.

Яворницкий быстро впустил гостя внутрь, и доктор, потоптавшись по домотканым половикам, переложил кобзу с одного угла дивана в другой и неловко сел, рассматривая висящие на стенах многочисленные фотографии из экспедиций.

– Простите за такой поздний визит, – начал он, и тут его взгляд упал на лежащие на столе рядом с лупой предметы.

Какое-то металлические трубки, крючки, шарики, пряжки… грубоватый гребень с тяжелыми острыми зубьями… и вдруг доктор заметил невероятно изящный изгиб шеи оленя, стилизованную лапу барса… он вздохнул и тихо прошептал:

– Значит, все это подделки? Скифское золото украдено?

Яворницкий нахмурился и поправил гибкую шею лампы так, чтобы лучше видеть лицо собеседника.

– Как вы узнали?

– Я не узнал, я предположил, – честно ответил доктор.  – Все говорили про труп в шкафу Левенсона, и ни один человек не заикнулся о том, что из музея что-то пропало. Значит, кражи не было? Но тогда почему убили Колесникова? Все говорило о том, что он столкнулся с другим вором и проиграл. Но почему убийца не забрал то, за чем пришел? Какая ему теперь разница? И тогда я подумал, что он не просто забрал нечто ценное, а заменил его подделкой, и возможно, не в первый раз. А Колесников просто застал его за этим занятием. А из всех музейных сокровищ куда удобней украсть и подменить маленькие золотые предметы, чем, например, портрет Ивана Поддубного, – неуклюже пошутил доктор, видя, как тени превращают лицо Яворницкого в трагическую маску с провалами глаз и резко очерченными углами рта. – Золото относительно легко спрятать, золото всегда в цене, более того, если у вора получится добраться до Европы, то на первый план выйдет культурно-историческая, художественная ценность этого золота.

– Да… – глухо протянул Яворницкий. – Именно так.

– И вижу, вы раньше меня пришли к тем же выводам, Дмитрий Иванович.

– А надо было еще раньше, Александр Григорьевич, еще раньше! Как же я ухитрился не заметить, что больше половины коллекции подменили на гальванопластику! – Яворницкий ударил кулаком по столу, и грубые бусины разлетелись по зеленому сукну, как бильярдные шарики. – Это ведь не одного дня дело, и не одной недели! Какая-то мразь из моих же сотрудников, на моих глазах почти год воровала из музея, а я и в ус не дул!

– У вас было достаточно других хлопот, – деликатно заметил доктор.

– Да! И пока я не давал разграбить мой музей снаружи, его тихо обкрадывали изнутри!

– У вас есть предположения, кто? – поинтересовался доктор.

– Вы думаете, так легко подозревать людей, которые мне уже как семья? – горько махнул рукой Яворницкий и упал в кресло. – Я не знаю. Кто угодно. Ни один из них. А у вас есть мысли на этот счет?

– Возможно, вы считаете, я лезу не в свое дело… – смущенно начал доктор.

– Помилуйте, какое же оно не ваше, если этот усердный, но туповатый юноша числит вас в главных подозреваемых? – невесело хмыкнул Яворницкий.

– И то верно, – обрадовался Гербильский. – Тогда, Дмитрий Иванович, если вы не сочтете мою просьбу странной, я бы хотел взглянуть на шкаф Левенсона, а потом уже излагать свои соображения. Они во многом из зависят от того, что я найду в шкафу.

– Вы там ничего не найдете, шкаф тщательно вымыли изнутри. Но, если вы считаете нужным… – пожал плечами Яворницкий и легко встал с дивана. – Прошу за мной.

Они вышли на темную, промозглую улицу и быстро зашагали наверх. Яворницкий, погрузившись в свои мысли, так яростно стучал тростью по брусчатке, что Гербильскому вдруг подумалось, что обкрадывать свой музей Дмитрий Иванович, конечно, не мог, а вот свернуть вору шею на месте преступления – хватило бы и ярости, и силы в руках…

– Кстати, давно я ничего не слышал про господина Левенсона, – торопливо заговорил он. – Как у Вильгельма Яковича дела?

– О, Вильгельм Якович проявил себя не только как щедрый меценат, но и как умнейший человек! – добродушно, с искренним восхищением отозвался Яворницкий, отвлекшись от невеселых раздумий. – Умнейший! Он еще в мае, при большевиках, добровольно пожертвовал музею часть своей коллекции фарфора – пусть, мол, народ просвещается. Благодаря этому обзавелся специальным удостоверением от, дай Бог памяти, Екатеринославского комитета по охране памятников искусства и старины. И почему это большевики так любят вместо людей титуловать свои учреждения? За пару месяцев полдесятка комитетов развели!.. В общем, уехал Вильгельм Якович с этим удостоверением в экспедицию, зарисовывать образцы народной живописи в Петриковке… да как-то незаметно взял и до Парижа доехал…

– Укатился Колобок! – улыбнулся и доктор Гербильский. – Так что это выходит, шкаф с мая стоит пустой?

– И даже не закрытый, – подтвердил Яворницкий.  – Там был был какой-то хитрый кодовый замок, местный умелец делал. Вильгельм Якович и его снял и увез...

...Шкаф оказался стандартным сейфовым шкафом, металлическим, герметичным, выкрашенным изнутри и снаружи черной краской. На двери красовался простой металлический засов и пустые дужки замка.

И стоял, кстати, в одном помещении с частью скифской коллекции.

Доктор облазил шкаф на коленях изнутри и снаружи. На внутренней стороне двери, косо подсвечивая ее поверхность, он обнаружил хорошо затертое пятно, а в углу сейфа на полу словно бы на секунду едко пахнуло рвотой, и этого для доктора было достаточно.

– Дмитрий Иванович! – с кряхтением разогнулся он. – Идите сюда, попробуйте меня ударить!

 

***

– Товариш дохтор! Товариш дохтор!

К Александру Григорьевичу через бульвар спешил низенький махновец в бурой поддевке, странной бобровой шапке, с винтовкой через плечо. Гербильский остановился.

– Товариш дохтур! Батька вас кличе. Там товаришу Стукову плохо. Трясёться весь, пена ртом идьот. Срочно, говорить Батька, Александра Григорича приведи.

– Черт побери. Только анархиста-эпилептика не хватало, – подумал Гербильский и поспешил за махновцем, которого он признал.

Родион, Родька был одним из охранников, которых Батька приставил к музею. Доктор решил завязать разговор.

– Занятная у вас шапка, любезнейший.

Шапка действительно была занятная. Дорогой бобровый мех был на верхушке грубо и неаккуратно прошит толстыми сапожничьими нитками. Даже субтильному Родьке она была мала и, сбившаяся на макушку, выглядела как известный каучуковый предмет мужской гигиены.

Родька заулыбался:

– Та то Батька ж сказал, що кожний хто хоче йсть, пыть, тепло вдягтысь, може пойти в магазин и получить безоплатно. От заходимо ми в один магазин, де мехом барыжать. И говоримо, що, мовляв, хазяин, выдай нам шапок та рукавиць. А вин такий: ничего не знаю, идите отсюда.

Ну ми говорим, ах ти ж контра, и экспроприювали его помаленьку. Вы не думайте, товаришу дохтор. Ми його не грабували. Ми лише мих взяли, щоб одежу утеплить. Да и не було там ничого цикавого, одни якись шкурки що ти собачи хвости. А мени свезло. Мени така штука перепала, шо я с нее шапку пошив. А шо, товаришу дохтор, це правда говорять, що ця штука багатим баришням идем вместо рукавиц?

Гербильский наконец понял происхождения чудной шапки махновца. Конечно же! Это ведь бывшая бобровая муфта.

 – Истинно так.

– Тю, эти буржуи странные! А как в ней ходить? Руки як связанные. Краще б звычайных рукавиц нашили.

Спутник доктора оказался словоохотливым малым. Это стоило поощрить.

– А что там за переполох в Музее, вы слышали?

– Та якогось мазурика в железном шкафу прикрыли, от вин и здох. Казалось би, делов! Здох так здох – вже ничого не скрадет. А ця бильшовцька криса Петраков налетила мов жандарм при старой власти, мовлял ти Родион в той тиждень по ночам дежурил. Батькой пугав. Тільки ми ще подивимось, хто Батьке дороже, идейний анархист, чи шльондра червона.

– И что вы видели, той ночью.

– Та ничого я не бачив! – випалил Родька, осекся. И стал делать вид, что дальнейший разговор ему не интересен.

Гербильский нащупал в кармане кулек тыквенных семечек, что один из пациентов сунул ему вместо оплаты.

  – Угощайтесь, Родион.

Махновец протянул ладонь, и несколько минут они шли, лузгая семечки. Впрочем, доктор скорее делал вид, что наслаждается лакомством. Вторая рука была занята саквояжем, а плевать на дорогу, как спутник, он не желал.

– Вы, Родион, я смотрю, человек любознательный. Хотите интересный научный факт?

       Махновец с интересом посмотрел на врача.

– Цикаво, давайте.

– Английские ученые установили, что, когда человек много врет, в его организме выделяется серум, из-за которого барышни, потом бывают очень недовольны.

Повстанец скис:

– Шо, сильно недовольные?

– Я знал одного журналиста, он из-за этого повесился.

Так шо, треба всегда говорить правду, так як же так…

– Что вы! Правда такая штука, не каждому расскажешь. Но эти же ученые пишут, что достаточно ее просто кому-то рассказать, и серум перестает выделятся и выходит из организма.

Убежденный анархист Родька непроизвольно перекрестился:  

– Ото бисова штука оця ваша наука. Слухайте, доктор, ви я бачу людина порядна. Я вам щас шось розповим, только никому не слова. Добро?

– Не сомневайтесь.

– Тоді слухайте.

 

***

...Родька услышал какой-то шум в саду за музеем. Снял с плеча винтовку и выглянул из-за угла. Он увидел тени с лопатами в руках, которые, шушукаясь и матюкаясь искали что-то на земле.

       – А ну руки вгору! А то перещелкаю усих!

Держа винтовку, повстанец подошел к копачам, в которых узнал бойцов из четвертой роты: фартового из Житомира, бывшего дьячка из Синельникова, и огромного матроса-черноморца.

– Шо вы, сукини родычи, тут робите?

– О, Родя. «Фартовой» узнал охранника.  – Пушку то опусти.

Боец лишь крепче сжал в руках винтовку.

– Ты эта, не кипишуй. Ты слышал? Статуя, что тут зарыта она ведь из золота была. Краской сверху только покрашена. Ну, мы думаем, раскопаем, возьмем по чуть-чуть и в Крым. – рот «фартового» расплылся в блаженной улыбке.

– Шо ти мелеш! Яке золото? Яка фарба?  Я мацав цю стерву, коли ми ее в семнадцятому валили. Якись зельоний метал.

– Зеленый, говоришь? – матрос посмотрел сначала на Родьку, а потом злобно на «фартового».

– Золотая, твою мать? – Он толкнул «фартового» в грудь черенком лопаты, тот упал на землю. – Такая же золотая, как та трава была коноплей! Такая же золотая, как тот писатель богатей! Такая же золотая, как то собачье мясо! Что я когда-то еще с тобой какие-то дела имел! Балабол!

Матрос плюнул на землю, бросил лопату в лежащего на земле фартового  и пошел прочь. Дьячок так же отбросил рабочий инструмент и поплелся за матросом.

В этот момент Родька ощутил скользящий по хребту цепкий взгляд. Он обернулся, за его спиной было темное окно музея, и кто-то или что-то на него смотрел оттуда. Он подошел к окну, но в темноте не смог ничего разглядеть.

«Фартовой» кряхтя поднимался с земли.

Уйобуй звидси! Ще будешь щось мутить – Батьке доложу.

 

***

Не было ни гроша, а тут рупь.

Каким же было удивление сотрудников музея после двух лет музейного затишья, когда рано утром к каждому из них явился Кикоть и сообщил, что профессор просит всех собраться – подготовить экспозицию. Батько Махно издал приказ о проведении большой лекции-экскурсии для бойцов Революционной Армии на тему истории запорожского казачества.  Собрались практически все, приковылял даже покашливающий Ворожейкин. Отсутствовал только Кикоть, видимо решивший, что беганье по городу – вполне достойный вклад в просвещение бойцов революции.

Однако в кабинете директора их ждали не ящики с малоценным реквизитом для лекции, а хмурый Яворницкий вместе с двумя неожиданными гостями – доктором Гербильским и Василием Петраковым.

– Один серый, другой белый, два веселых гуся, – пробормотал себе под нос Шамраевский для того, чтобы не выругаться.

Неладное почуяли все, и в этот момент, когда сотрудники музея взволнованно посматривали друг на друга, отсутствие Кикотя особенно бросалось в глаза.

– Господа, – начал Яворницкий, тяжело опершись на стол ладонями. – Как вы знаете, три дня назад в музее нашли труп нашего бывшего сотрудника, Николая Колесникова. По городу пошли идиотские слухи, что в его смерти виноват доктор Гербильский… погодите-погодите, Василий Алексеевич, – поднял Яворницкий руку, останавливая дернувшегося Петракова. – И доктор начал размышлять над этой смертью. Доктор здесь, чтобы поделиться своими размышлениями с вами, коллеги. А господин Петраков – чтобы произвести арест, если слова доктора покажутся ему достаточно убедительными.

– Пока что господин… – он взглянул на сжавшего зубы порученца – ...товарищ Петраков убедительно настроен арестовать меня, – улыбнулся Гербильский. – Но согласился выслушать, за что я ему искренне благодарен.

Гербильский иронически кивнул Петракову, и тот заиграл желваками.

– Вначале я предположил самые очевидные вещи, – начал Гербильский своим хорошо поставленным актерским баритоном. – Колесников хотел ограбить музей, столкнулся с другим вором и был убит. То, что он намеревался повторно ограбить музей, я узнал из очень надежного источника, так что давайте считать это первым фактом расследования. Тот факт, что его убили в музее, а не в канаве и не в подворотне, тоже достаточно четко свидетельствовал, что он столкнулся с другим вором и проиграл в драке. Следующий вывод было непросто сделать даже мне, но первым к нему пришел Дмитрий Иванович, – Гербильский вопросительно оглянулся на Яворницкого, и тот кивнул. – Вор и сотрудник музея – одно и то же лицо.

Пресекая начавшийся ропот, Яворницкий поднялся из-за стола и произнес:

– Позавчера я обнаружил, что половина нашей скифской коллекции украдена!

– Как? – пискнул хранитель Носок. – Все на своих местах!

– На своих местах лежат копии из гальванопластики, – хмуро сообщил Яворницкий и снова сел.

– Таким образом, – вернул общее внимание к себе Гербильский, – мотивом убийства была не столько жадность, сколько страх разоблачения. Обычный вор мог, победив в драке, связать Колесникова и уйти с добычей. Но сотрудник музея обязательно должен был заткнуть Колесникову рот и выиграть время. Рискну предположить, что у него был давно разработан план бегства из Екатеринослава в Константинополь или Париж. Однако он не хотел уезжать нищим беженцем, он хотел прибыть на новое место с хорошим капиталом. Капитал уже лежал у него под рукой, оставалось только переступить через кое-какие этические запреты...

Гербильский сделал драматическую паузу. Петраков скучливо пошевелился и зевнул.

 – Што вы стрелки так переводите, доктор, будто это и не вы, а кто-то из музея, а кто – сказать не могу, любой мог покрасть. Вам ведь это и надо? Раскидать вину на всех, чтоб никого не арестовали? Так Батька миндальничать не будет, он допросит так…

– …что и невиновный признается, – серьезно подхватил Гербильский, не успел Петраков достойно ответить, как в дверь кабинета постучали.

Замызганный мальчишка-посыльный сразу направился к столу директора и вручил Яворницкому записку. Прочитав ее, он еще более хмуро кивнул Гербильскому и грузно сгорбился.

– Вы абсолютно правы, товарищ Петраков. Кроме директора, вором мог стать каждый сотрудник музея. Исключить можно было только тех, кому бы не хватило сил победить в драке насмерть. Прошу не обижаться, но я вам как доктор скажу, что это господин Агеев и господин Ворожейкин.

Те обижаться даже не думали, наоборот, расцвели; однако, заметив, что Гербильский настроен продолжать, как-то смогли пригасить свою радость и снова обратились в слух.

– Если бы мы точно знали, в какую из ночей Колесников оказался в шкафу, для изобличения убийцы достаточно было посмотреть график дежурств. Но тело хранилось в холодном герметичном шкафу, что сильно замедлило процесс разложения. Только когда Нестор Иванович выдал ордер на дрова, начался процесс разложения и появился повод заглянуть в шкаф Левенсона… Определить точную дату смерти по состоянию трупа было невозможно. Но, когда я осматривал тело, то сделал несколько интересных находок. Например, в костяшках пальцев, ране на затылке и ссадине на лбу покойного застряли чешуйки черной краски.

Гербильский опять остановился, чтобы отдышаться.

– И че? – прямолинейно спросил Петраков.

– Такой же краской был покрашен шкаф Левенсона, – сообщил Гербильский.

– Так может, его в драке мордой об шкаф приложили!

– Возможно. Хотя тогда у него был бы сломан нос, а не разбит лоб. В драке очень сложно разбить именно лоб, понимаете? Думаю, здесь вы можете опереться на свой личный опыт, товарищ Петраков. Но допустим.

И так же возможно, что он сам промахнулся по противнику и разбил костяшки о шкаф. И даже возможно, что его ударили сначала лбом, потом затылком об этот пресловутый шкаф. Но вам не кажется, что если долго бить живым человеком о пустой железный шкаф, то кто-нибудь это услышит? Например, дежурный охранник от Нестора Ивановича. Но самое главное, что, осматривая шкаф, я нашел несколько мест, где краска слегка слущилась, не снаружи шкафа, а внутри!

Петраков устало хмурил лоб пытаясь проиграть в голове схему, что рисовал доктор.

– Дело в том, что драться двоим внутри шкафа невозможно! Мы с Дмитрием Ивановичем проверяли, – признался Гербильский. – Зато… один человек, закрытый в шкафу на простой засов, может бить в дверь кулаками. Затем, в приступе отчаяния – головой. Затем, когда ему станет дурно от сотрясения мозга, его может стошнить. Колесников поскользнулся на луже собственной рвоты, упал и свернул себе шею. И к лучшему, потому что иначе он бы медленно умер от удушья, – сухо подытожил Гербильский. – Никто не прятал его тело в шкафу, он спрятался там сам, еще живой. Он надеялся, что его не заметили. Однако дежурный сотрудник его заметил, просто отвлекся ненадолго на шум за окном. А затем вернулся и задвинул засов шкафа… Для этого не требовалось ни физической силы, ни большого ума. Только подлая, тихая жестокость.

На мгновение все в кабинете притихли, словно пытаясь вообразить себе предсмертное отчаяние Колесникова.

– Так и чего вы добились своими умо-за-клю-чениями, доктор? – рассеянно спросил порученец. – Мы ж теперь подозреваем всех и дохляков тоже. – И он ткнул пальцем в Агеева и Ворожейкина.

– Уважаемый, никого допрашивать уже не надо, – отозвался Гербильский. – Лучше подумайте, в этом ключ ко всему: для чего убийца вообще оставил труп в шкафу так надолго?

Петраков честно задумался.

– А зачем его вытаскивать вообще?

– Ну, например, если бы тело Колесникова обнаружили лежащим здесь в парке, всего в двух шагах от Исторического, связал бы кто его смерть с музеем? Да никоим образом! Все бы подумали про случайную кончину в пьяной драке. Напротив, находка тела в шкафу заставила Дмитрия Ивановича проверить коллекцию. Сразу дала понять, что убийца – один из сотрудников музея. Разве не в его интересах было вытащить оттуда тело как можно быстрей? Ладно день-два, пока он не придумает, как незаметно вытащить тело и бросить его рядом с оградой, но Колесников пролежал в шкафу больше недели!

 И все потому, что вы, господин Ворожейкин, так неудачно поскользнулись, упал в сугроб и всерьез разболелись, – даже как будто с толикой сочувствия сказал Гербильский, обернувшись к Ворожейкину. – Представляю, в каких кошмарах вы промаялись все эти дни. Тут, право, в Божью кару можно уверовать…

– О чем вы говорите! – пискливо возмутился Ворожейкин, когда до него дошла суть обвинения. – Какая Божья кара, какой из меня убийца, что вы тут дотеоре-кха-кха! – дотеоретизировались!

А оборудование в вашем сарайчике – это тоже теория, или все-таки практика, а? – как грозовая туча, прогрохотал Яворницкий. – Кикоть все нашел! И плохо вы спрятали украденное, Владислав Акимович! Плохо! Ну кто в наше время прячет ценности в самоваре! Ведь вместе с самоваром украсть могут!

Я не… Это не… – заикался бледный Ворожейкин. – Я не хотел, чтобы так вышло! Не хотел! Не хотел! Я никого не убивал!

Вы просто закрыли шкаф на засов, – вздохнул Гербильский.

Петраков молча подошел к Ворожейкину и взял того за плечо.

       – Родион! Дуй-ка в Асторию. Скажи, что взяли падлу.

Не прошло и получаса на улице раздалось ржание лошадей и шум.

– Вот и экскурсия с лекцией – пробурчал вечно недовольный Шмараевский.

Дверь распахнулась, и первым ввалился двухметровый детина, державший в руках громоздкий «льюис» легко, как барышня зонтик. Под его охрану Петраков и сдал полуобоморочного, непрерывно кашляющего Ворожейкина, а сам подошел к Батьке.

Нестор Иванович Махно был в шинели поверх потертой «венгерки» и папахе, которая на невысоком атамане казалась просто огромной. На темляке его кавалерийской сабли был повязан огромный алый кринолиновый бант, пару лет назад легко бы украсивший любую красавицу.

Из толпы охранников с любопытством выглядывал Родька.

Махно подошел по очереди к Яворницкому и Гребильскому, сграбастал их руки, с широкой улыбкой приветственно потряс, а затем хлопнул Петракова по плечу.

– Ну что, Василий, нашли душегуба?!

Порученец коротко пересказал умозаключения врача, который, ловя вопросительные взгляды Петракова, одобрительно кивал.  Выслушав, Батька выхватил саблю и поднес к горлу Ворожейкина.

– Что ж ты падла, пока люди за счастье народное жопу рвут, душегубством занялся?! В глаза, падла смотреть. Не за убеждения ты его убил, не из голода, и даже не из-за бабы или пьяного угара. Ты ж, падла, народ свой обокрасть хотел.

– Не губи, Батька! – заистерил Ворожейкин, упал в ноги атаману и попытался обнять сапоги, но охрана его оттацила и прижала к звездчатым плиткам пола. 

– Ты ж, гнида, вроде интелихентных.  Будду там, Заратуштру читал, наверное, – Махно продолжал свою инвективу. – Закон Божий в гимназии учил хотя бы?  Учил?

Фотограф испуганно закивал.

– А помнишь было там такое «Око – за око»?

Ворожейкин испуганно уставился на атамана. Махно стал в позу.

– Объявляю решение народного-революционного суда.

Под «народно-революционным судом», атаман понимал, очевидно всех присутствующих.

Он обвел их взглядом как бы сообщая, что выступает от их лица. Из толпы охранников выскочил тощий еврейчик в студенческой шинели, больших очках с кожаным портфелем, составившем бы честь и статскому советнику. Он достал из портфеля лист бумаги и некогда дорогую авторучку под стать портфелю, сел на ближайший стул, положил портфель на колени и приготовился писать.

 – Народно-революционный суд от лица всего трудового народа Украины, выслушав показания свидетелей и рассмотрев вещественные доказательства, за убийство с нечеловеческой жестокостью и попытку лишить трудовой народ культурных ценностей приговаривается быть публично помещенным в несгораемый герметичный шкаф, служивший орудием убийства, и быть зарытым на площади перед музеем в назидание потомкам.

Подпись: командир Первой Революционной Армии Повстанцев Украины, Нестор Махно. Секретарь протянул ручку атаману, тот размашисто расписался.

Яворницкий встал и подошел вплотную к атаману, нависнув над ним, как отец надо провинившимся чадом.  «Чадо» же смотрело «отцу» дерзко в глаза, держа в руках обнаженную саблю, которая тем не менее казалась игрушечной.

– Во-первых, я заявляю протест против такого, как вы изволили выразиться «нечеловечески жестокого» наказания. Во-вторых, я не потерплю на территории музея тел менее чем двухтысячелетней давности. И наконец, несгораемый шкаф – собственность Музея, на которую лично вы дали охранную грамоту.

Атаман долго и зло смотрел в глаза профессору, затем повернулся к подручным.

       – Слышали, что товарищ профессор сказал? Возьмите где-нибудь пустой снарядный ящик. Заколотите. И в балочке закопаете. Увести.

       Он развернулся на каблуках и молча покинул помещение. Его свита подхватила под локти ничего не соображающего, так и не понявшего, что все уже кончено, Ворожейкина.

       Стук копыт и ржание лошадей растворились вдали, а Петраков продолжал отрешенно смотреть на закрытую дверь под аккомпанемент гробового молчания сотрудников Музея.

 

– А стоит ли оно того? – вдруг устало провел рукой по лбу Яворницкий: человек, который не первый год совершал чудеса, отстаивая Музей при шести непрерывно сменяющих друг друга режимах.

– Стоит-стоит! – вдруг встрепенулся Петраков. – Вы ж не для себя стараетесь, вы для народа! Народ вам знаете, как благодарен будет? Еще и улицу вашим именем назовет![1]

– Поддерживаю товарища Петракова. Его устами глаголет истина, – церемонно кивнул Гербильский, и Дмитрий Иванович нехотя улыбнулся.

 

***

Источником вдохновения для авторов этого рассказа послужила книга «Віхи музейної біографії. До 160-річчя заснування Дніпропетровського історичного музею імені Д. І. Яворницького», которую мы здесь несколько уже цитировали.

Однако позволим себе привести еще несколько цитат, ярко обрисовывающих положение музея в бурных 1919 – 1920-х годах.

 

«1919 г., октябрь. Поступления денег не было. Расходы связаны с оплатой водоснабжения, элекроэнергии, приобретением краски и олифы для ремонта, заработную плату сотрудникам. Всего истрачено: – 5650 крб. 51 коп».

 

«1919 г., ноябрь. На первое ноября в кассе музея оставалось 37058 крб 55 коп. Деньги поступили от пожертвования командаромом Батьком Махно на усиление бюджета музея – 10000 крб., что дало возможность выплатить сотрудникам жалованье 5100 крб. Известно также, что Нестор Махно видав Д. И. Яворницкому охранную грамоту на музей».

 

«1919 г., 2 декабря. Комендант повстанческий войск имени Батька Махна дал музею разрешение на получение 200 пудов дров на пристани Палея по ул. Московской через комиссию по обеспечанию топливом».

 

«1920 г., 1 августа. В регистрационном листе учреждения – Советского народного музея Екатеринославского отделения профссионального союза работников искусств – указаны фамилии сотрудников музея, должность, возраст и размер зарплаты:

Яворницкий Д., 65 лет, директор, 5440 крб.;

Шамраевский К., 60 лет, хранитель, 4690 крб.;

Носок А., 28 лет, хранитель, 4690 крб.;

Агеев П., 61 год, сторож, 2730 крб.;

Кикоть М., 27 років, библиотекарь, архивист, 4130 крб.;

Орленко И., 38 лет, сторож, 2030 крб.;

Струнников., 49 лет, художник, 4880 крб.

Кравченко, 42 года (данных нет)».

 

Также читателю, возможно, будет интересно узнать, что щедрый меценат Музея В. Я. Левенсон и его шкаф существовали на самом деле, хотя – насколько авторам известно – труп в него никто не прятал.

 «1922 г., 8 сентября

В музее была сделана опись ценностей, выкраденных неизвестными лицами. Всего 675 предметов из золота, серебра и платини. Среди украденного: золотые фибули, сережки, большая шейная гривна, браслети, перстни, нашивки, пояса, большая серебряная чаша с чеканкой, старинная медная чернильница с позолотой, шейная цепочка, медная статуэтка запорожца, наградные медали < > Выкрадены були также ценности В. Я. Левенсона, которые хранились в отдельном шкафу и описи которых не было».



[1] Именеим Д. И. Яворницкого назван центральный проспект города Днепр.



Комментарии

  Павел  АМНУЭЛЬ   ПРЕДЧУВСТВИЕ


 
Copyright © 2015-2016, Леонид Шифман